|
Читать предыдущую часть
Поздно вечером, когда Катя вернулась домой, Наталья Петровна набросилась на нее с сердитыми упреками: где была допоздна, что делала?
Снимая в передней шубенку и валенки, поправляя перед зеркалом волосы, Катя рассматривала в глубине зеркала отражение столовой, накрытый стол, люстру и за ней синий огонек лампады перед строгими, осуждающими ликами икон. Она заранее знала все, что скажет ей сейчас Наталья Петровна, и в какой-то степени понимала справедливость теткиных упреков,- та, конечно, беспокоилась и волновалась: мало ли что может произойти. По шоссе на Москву то и дело несутся тяжелые грузовые машины, и шоферы словно начисто забывают, что живет еще на земле многочисленное племя пешеходов. В прошлом году на спуске к мосту убило такую же вот девчонку, как Катя.
- Я у Анны засиделась,- виновато сказала Катя.- Мы пластинки слушали.
- Хоть бы записку оставила - куда, что?! - продолжала ворчать Наталья Петровна. - Небось к мамке так не относилась!
Катя чуть не сказала: «Так ведь то - мама!» - но вовремя удержалась.
- Садись чай пить. Замерзла с мороза! Ишь на щеках какие розы расцвели.
- И чего ты, Катюша, к этой Анне пристрастилась? - ревниво упрекнула Маруся, отодвигая пустую чашку.
- Разве она тебе компания? И болезнь у нее липучая, долго ли до беды... И все она со своими болями и болячками носится, скрипит без конца. Ни кожи ни рожи, а туда же на Егора, словно кошка на сало, облизывается.
Катя с грустным осуждением покачала головой.
- Не понимаете вы, теть Маруся. Не нужен ей ни ваш Егор и никакой другой... У нее любовь - на всю жизнь...
Маруся звонко и раскатисто расхохоталась, сильно обняла Катю за плечи.
- А ты-то! Ты что в любви понимаешь, цыпленок?! «На всю жизнь»! Да она такая, на всю жизнь, только в книжках да в кино. Да и то не всегда. Вон Наташа Ростова твоя любимая - тут тебе и Андрей Болконский, и Анатолий, как его... и Пьер... А ты - на всю жизнь!
- Ладно болтать,- перебила Наталья Петровна.- Ей в такие годы только об любовях и думать, других забот нету? Пей, Катенька, да вот пирожка с мясом съешь - и спать. К заутрене чуть свет пойдем...
И снова Кате стало скучно и тяжело. Вздохнув, она без всякого аппетита съела пирог, выпила половину чашки чая, а потом, нырнув в свой закуток, быстро разделась и легла, натянув на голову одеяло. Ничего не хотелось ей ни видеть, ни слышать. И, засыпая, все думала: ведь завтра - театр! Только бы удалось убежать как-нибудь, только бы отбояриться от этой их церкви...
Наталья Петровна разбудила племянницу, когда было еще совсем темно.
- Вставай, Катюша. Вставай. Кто рано встает, тому бог подает. Уж к утрене заблаговестили, девочка...
Еще не придя в себя после сна, Катя уселась на своей узенькой койке, вытянув под одеялом ноги; поверх одеяла всеми четырьмя лапами вверх блаженно раскинулся Торпедик. Катя сидела и думала, прислушиваясь к себе: что же у нее болит?
- Тетя Наташа! - жалобно позвала она.- У меня голова болит. И горло тоже...
Шаркая стоптанными шлепанцами, обеспокоенная тетка подошла к кровати, прикоснулась ладонью к Катиному лбу.
- И то горячая! Вот хлыстала вчера без спросу по улицам - и на тебе! Чего же теперь будет? А?
- Ничего не будет, тетя Наташа! Полежу, и пройдет... В голове какая-то карусель. И горло першит... Все равно петь сегодня не смогу. Я полежу, тетя Наташа...
- Ну-ну, милая. Сейчас я термометр найду, поставлю... С облегченным вздохом откидываясь на подушки, Катя не могла сдержать улыбки: термометр она еще вчера взяла из аптечки и надежно припрятала.
Заглянул в Катин закуток Егорушка, сокрушенно покачал головой: вошла и присела на край кровати Маруся.
- Я по дороге в поликлинику забегу, врача вызову,- сказала она, поглаживая руку девочки.
- Только попроси попозже прийти, когда я из храма вернусь,- предупредила Наталья Петровна.- А то Буян не пустит. А тебе, Катенька, я сейчас чаю с малиной заварю. Выпьешь- враз полегчает...
Наконец все ушли. Дом затих. Только и слышно, как мурлычет и мурлычет Торпедик,- Мишук как-то назвал его «вечным двигателем».
- Вот мы с тобой и одни, вечный двигатель! - засмеялась Катя, подхватывая Торпедика за лапки и подтягивая к себе.- Обманули мы их? Теперь мы хозяева!
Она вскочила с постели, пробежала по дому, наскоро с аппетитом съела два куска пирога, напилась чаю. А потом, бережно достав из гардероба парадную школьную форму, долго и старательно разглаживала утюгом платьице и передник.
Собравшись, она чмокнула Торпедика в холодный нос, почистила щеткой шубку, оделась и, отталкивая увязавшегося за ней котенка, выскользнула на крыльцо. Запереть замок, сунуть ключ в условленное место - дело десяти секунд. И - бегом, бегом на станцию. Катя чувствовала себя свободной и радостной, как никогда. Бежала, не глядя по сторонам, и мурлыкала: «Я рощам возвратил певицу, я возвратил свободу ей...»
В электричке было по-праздничному весело и шумно. В дальнем углу вагона парень в новенькой меховой шапке играл на баяне, и два девичьи голоса пели про подмосковные вечера. На полу валялись обломленные елочные ветки, остро и возбуждающе пахло хвоей. Закрыв глаза, можно вообразить, что ты не в вагоне, а где-то в лесу, в хвойном бору... «Я рощам возвратил певицу, я возвратил свободу ей...»-выстукивали всю дорогу колеса. И перрон, и вся вокзальная площадь, куда Катя вышла, тоже были, словно нарочно, усыпаны елочными иглами и ветками, втоптанными в снег.
Город шумел тысячами праздничных голосов, звучала музыка из репродукторов, тут и там в толпе то и дело вспыхивал смех, плавала и гасла музыка транзисторов, и солнце - пусть зимнее, пусть холодное, но и оно смеялось и радовалось со всеми,- так казалось Кате.
Она нырнула в метро и через десять минут уже стояла возле высоченной, вспыхивающей разноцветными огнями елки в сквере перед Большим театром. Звонкоголосая толпа малышей водила у елки хоровод, а вокруг плотной стеной стояли мамы, папы, няни. И почти все, кто бежал мимо, нагруженный новогодними покупками, останавливались полюбоваться елкой, присоединиться хотя бы на мгновение к шумной радости ребят. Румяные, толстощекие карапузы восхищенно верещали на все голоса, а вокруг елки ходил Дед-Мороз с аккордеоном в руках и пел что-то веселое, чего нельзя было расслышать за гомоном толпы.
Катя засмотрелась на елку и не заметила, что со ступенек Большого театра к ней бежит Алеша в своей новенькой форме с поблескивающими на петлицах буквами «РУ», в фуражке, надетой сегодня, уж конечно, не по сезону...
Он обхватил Катю сзади обеими руками и приподнял. Она вскрикнула от неожиданности.
А Алеша, чмокнув сестру в разрумянившуюся щеку, опустил на землю, повернул лицом к себе и снова поцеловал.
- Катюшка! Приехала! У меня аж ноги отмерзли... Пойдем, пойдем скорее! Я тебе сейчас какой сюрприз преподнесу... А ну зажмурь глаза.
Катя, смеясь, покорно зажмурилась, и Алеша, перекрутив ее несколько раз на месте, схватил за руку и куда-то потащил. Она торопилась за ним, не открывая глаз, думая: что же это за сюрприз?
- Теперь можно. Открой глаза!
- Мишук!
Он стоял перед Катей, сложив на груди руки и прислонившись плечом к колонне театра,- ни дать ни взять великосветский денди онегинских времен.
Катя почувствовала, как кровь хлынула к щекам, как сильно и быстро застучало сердце. Очень, оказывается, соскучилась она по Мише, даже сама не представляла как.
- Нет ли лишнего билетика? Нет ли билетика? - умоляли со всех сторон неудачники и тянулись к счастливым обладателям билетов, которые с важным и независимым видом пробивались к дверям.
- Второй ярус, первый ряд! - чувствуя себя миллионером, сказал Алеша, потрясая перед носом сестры голубоватыми билетами.- Это тебе не галерка какая-нибудь!
Наконец ребята вошли в зрительный зал и остановились, ослепленные потоками льющегося с потолка света. Замерев, Катя стояла у барьера яруса, в волнении комкая программу спектакля, которую Алеша только что купил. Все здесь поражало ее: и величина зала, и красный бархат кресел, и изобилие позолоты, и сверкающая люстра, которая вряд ли смогла бы уместиться в стенах целого дома, и узорные изящные бра, и тяжелый, парчовый занавес, спускающийся литыми складками до самого пола. Внизу, в так называемой оркестровой яме, хрупкие, словно игрушечные, столики пюпитров, белые крылья нот; оттуда несутся нестройные, вперебой, звуки - оркестр налаживает инструменты. И над всем этим праздничным великолепием царствовали словно слетающие с потолка театра прекрасные музы - покровительницы искусств.
Сама того не замечая, Катя подняла руки, прижала ладони к горлу. Сколько же видели, сколько слышали стены лежащего перед ней зала, какие прибои аплодисментов бушевали у края этой сцены! Ведь именно здесь раскланивались со своими восторженными слушателями Нежданова и Шаляпин, Собинов и Козловский! И зрители стоя без конца аплодировали и аплодировали им... И по многу десятков раз за вечер раздвигался занавес, и словно раздвигали его в стороны не какие-то скрытые механизмы, а восхищение и благодарность собравшихся.
А цветы!.. Корзины, букеты... Их торжественно выносили на сцену служители, а с галерки сыпались и сыпались студенческие гвоздики и мимозы...
- Садись! - потянул Катю сзади за локоть Мишук. Она и не заметила, как позолоченная чаша зрительного зала наполнилась нарядными людьми, не заметила, что уже стоит за своим пультом седой дирижер.
Медленно меркла люстра и бесчисленные светильники. Катя поспешно села на свое место, облокотилась на барьер и, закрыв глаза, погрузилась в знакомую мелодию онегинской увертюры. Могла она сказать: знакомую с детства? Наверно, могла. Разве эта самая музыка, так же как пушкинские стихи, не вошла в ее жизнь? Мелодия текла широким лирическим потоком, и перед Катей вставали зеленые холмы и поля, по-осеннему звенящие березовые рощи, и где-то высоко-высоко в небе едва различимый клекот улетающих журавлей... И одинокие деревянные кресты серели на деревенском кладбище; и печальный вечерний звон возникал над ветхой церквушкой; и, захлебываясь как сумасшедшие, бормотали полноводные ручьи. Наверно, и через сто, и через тысячу лет эта музыка будет так же много говорить сердцу русского человека и так же много будить в нем...
Раздались аплодисменты. Катя открыла глаза. В зелени вековых дубов увидела старинный дом с белыми колоннами, и на его балконе Татьяну - тоненькую, задумчивую, с перекинутой на грудь тяжелой косой, и Ольгу - беспечную, золотоволосую, вприпрыжку сбегавшую по ступенькам в сад... Татьяна - Вишневская, Ольга - Авдеева. И хотя Катя знала «Онегина» почти наизусть, она смотрела на сцену не отрываясь, боясь пропустить хотя бы слово... И опять думала: какое редкостное, какое чудесное сочетание талантов - Пушкин и Чайковский.
Если бы не слова, написанные Александром Сергеевичем, Чайковский не смог бы создать то, что Катя сейчас слушает; а если бы не Чайковский, мы не понимали бы Пушкина с такой проникновенной глубиной, с такой любовью...
Ах, как поет Вишневская Татьяну! Сочный и ясный ее голос с таким выражением и искренностью доносит каждое пушкинское слово. «Сколько раз я слушала Вишневскую по радио, но разве может это сравниться с ее живым голосом? - думает Катя.-Интересно, как прозвучит у нее письмо Татьяны, вот эти любимые мои строчки: «Вообрази: я здесь одна, никто меня не понимает...» Что же это я забегаю вперед? - одергивает она себя.- Скоро, скоро они прозвучат... А пока слушать, слушать, не пропуская ни одного такта, ни одной интонации».
Сильные, чистые голоса в глубине сцены, словно соревнуясь, звучали уверенно и легко, и зрители в зале притихли, застыли не дыша. Поток музыки мчался, неся на своем гребне голоса певцов, подчеркивая и оттеняя их...
Как прекрасно, как великолепно было то, что слушала и видела Катя! Она предчувствовала, знала, что посещение Большого театра будет событием в ее жизни, но все же не представляла силы радости, которую испытывала сейчас.
Вот оно большое искусство, о котором мечтает Катя, приобщиться к которому так стремится... И против воли вдруг вспомнилась Залесская церковь, с ее запахом ладана, склоненными в молитве покорными фигурами, и напевные возгласы отца Александрами вдохновенное лицо Егорушки, которое казалось ей сейчас слащаво-тупым.
Храм искусства и храм божий... И как могла она только подумать, что церковный хор может заменить ей этот прекрасный, волшебный мир...
В антракте друзья медленно расхаживали по залам фойе, подолгу стояли перед портретами известных артистов, с интересом разглядывали макеты лучших постановок Большого театра. Нарядная толпа подхватывала ребят, и увлекала за собой, и кружила, кружила. Прищурившись,
Катя старалась представить себе в этом фойе атлетическую фигуру Шаляпина, нежный профиль Неждановой... Они бывали здесь, великие артисты, встречались на репетициях, приветствовали друг друга...
И никогда еще Катя не чувствовала себя такой счастливой, такой наполненной впечатлениями. Да, за парчовым пологом золотого занавеса Большого театра, за литыми его складками скрывался сияющий таинственный мир, куда стремилась попасть и не попала мама, который потеряла Анна... Кто знает, может быть, когда-нибудь Катя станет в этом мире своим человеком,- есть же, есть у нее, хоть маленькая, надежда...
Вспомнилось письмо Варвары Сергеевны о возможности операции, и, глядя кругом невидящими глазами. Катя представила себе, как она выходит на сцену без уродующего ее пятна, и шепот удивления и восхищения проходит по этому всемирно известному залу, какой радостью и благодарностью загораются глаза людей, как рукоплещет и захлебывается криком «Браво, Озерная!» студенческая галерка и к ногам ее падают букетики фиалок, как выносят на сцену корзины цветов. А в первом ряду партера сидят ее неизменные рыцари - Алеша и Мишук, тоже ставшие знаменитыми людьми, такие милые, такие родные. И она, Катя, не в силах удержать слез радости и восторга, убегает за кулисы, но ее снова заставляют выходить на залитую светом сцену, и седой дирижер, внизу, под рампой, тоже аплодирует и приветливо кивает ей головой...
Погруженная в мечты, Катя не отвечала на вопросы Алеши и Миши, и они, чувствуя ее настроение, оставили ее в покое. Кроме того, у них было столько своих, мальчишеских разговоров. В мире, не переставая, взлетали один за другим спутники; тренировались где-то космонавты, которые скоро прилунятся где-нибудь в районе Моря Спокойствия или Моря Бурь; стал явью гиперболоид инженера Гарина - лазер... Обо всем этом надо было успеть переговорить соскучившимся в разлуке друзьям.
До самого конца спектакля Катя пребывала словно в каком-то лирическом трансе, каком-то сомнамбулическом сне. Она не помнила, как они одевались, как вышли на площадь,- в ушах все звучал торжественный бас Гремина, рассказывающий о своей любви, полный неизбывной тоски голос Онегина: «Позор! Тоска! О, жалкий жребий мой!..»
- Да очнись же наконец! - тормошил Катю Мишук, смеясь и заглядывая ей в глаза.- Эй! Да у тебя и взгляд совсем потусторонний. Смотри! Вот мама идет!
И Варвара Сергеевна тоже глядела на Катю со снисходительной и доброй улыбкой.
- Здравствуй, Катя! Вижу, вижу - довольна до потери сознания, не надо и спрашивать! - Она крепко поцеловала Катю, ласковым взглядом окинула мальчишек.- Ну вот что, гвардия, проголодались? Пойдемте, покормлю вас.
Улицы были по-прежнему ярко освещены солнцем, и народу на них еще как будто бы прибавилось. Варвара Сергеевна и ее спутники поднялись по улице Горького до кафе «Отдых». Здесь им посчастливилось занять пустой столик у выходившего на площадь окна. Катя села с краю, и ей была хорошо видна неподвижная фигура Юрия Долгорукова, протянувшего над площадью могучую, растопыренную пятерню.
Катя смотрела в окно и думала: как же ей спросить о том, что писала в письме Варвара Сергеевна? Какая-то странная нерешительность мешала ей спросить прямо. Может быть, боялась потерять надежду? Ведь если операция возможна, Варвара Сергеевна и сама заговорит об этом, не может же она позабыть.
А Варвара Сергеевна между тем обстоятельно изучала меню и потом, постучав пальцем по столу, потребовала:
- Внимание! Кто что будет есть?
Когда обед был заказан, Мишук легонько похлопал Катю по руке.
- Ну что, Катофея? Пришла в себя? Рассказывай же, как твоя математика. Горишь?
Катя посмотрела на всех по очереди, а потом вместо ответа подняла вверх большие пальцы обеих рук. И, не выдержав, счастливо засмеялась:
- Во!
Все смотрели на нее, не понимая, шутит она или это серьезно.
- Врешь! - завопил Мишук, и глаза его заблестели, как начищенные пуговицы на Алешиной гимнастерке.- Врешь! Неужели пять?!
Он вскочил со своего места, перебежал на другую сторону стола и в избытке чувств чмокнул Катю в бровь. Оба покраснели. Варвара Сергеевна, глядя на них, рассмеялась.
Молоденькая официантка в туго накрахмаленном кокошнике подошла к столу с подносом, на котором красовались две бутылки фруктовой воды, дымящиеся чашки с бульоном.
- Вот это дело! - провозгласил оправившийся от смущения Мишук.- Выпьем сейчас за новоявленную Софью Ковалевскую нашего времени - Катофею Озерную! Как, согласны?
- С удовольствием! - кивнула Варвара Сергеевна.- И не только за это.- Она подвинула ближе к Кате свой стул, заговорила тише, почти шепотом: - Не теряй надежды, девочка. В самые ближайшие дни я договорюсь с профессором, и он посмотрит тебя. Я напишу, когда надо приехать. Он прямо чудеса делает, но очередь у него на полгода вперед. Надо терпения набраться.
Мишук, налив полные фужеры фруктовой воды, требовательно постучал по ножке фужера ножом и встал. Постоял молча, переминаясь с ноги на ногу, потом смущенно махнул рукой и сел.
- Мам! Не умею. Скажи ты.
Варвара Сергеевна, которая только что с улыбкой смотрела на ребят, вдруг необъяснимо погрустнела, но опять улыбнулась, словно отогнав докучные мысли.
- Ну что ж, за встречу, друзья! За приближающийся Новый год и за то, чтобы встречались мы почаще. И были счастливы.
Окончание читать здесь
Родимое пятно
Trackback(0)
 |
В Большом театре
TrackBack URI for this entry
Subscribe to this comment's feed