|
Читать предыдущую часть
Еще накануне дня рождения Соколовского Мишка из «Пионерской правды» узнал, что какой-то пионер из города Одессы прислал Эдуарду Калиновичу письмо. Письмо было боевое и решительное. «В честь вас, - писал пионер из Одессы, - мы организовали у себя кружки, чтобы укрепить работу Осоавиахима и МОПРа. И будем очень серьезно заниматься техникой, чтобы страна наша была самая могущественная, чтобы первой полетела в космос».
Мишка не на шутку разволновался. Вот те на! Пионеры из далекой Одессы кружки создали, а они, земляки знаменитого ученого, просидели сложа руки. Такое нельзя было оставить без внимания. Решили ответить мальчишке да заодно сходить к Эдуарду Калиновичу, сказать, что и в их городе пионеры тоже организуют такие кружки.
У дома Соколовского они увидели черную приземистую машину и в нерешительности остановились. При чужом человеке они не хотели говорить с Соколовским о своих делах. Усевшись на траву возле крыльца, стали ждать, когда выйдет из дома приезжий. Немного погодя услышали знакомые шаги и негромкий голос. Соколовский успокаивающе говорил кому-то:
- Обо мне не беспокойтесь, дорогой. Я, конечно, человек немолодой и нездоровый, но сейчас не свалюсь. Просто расстроили меня земляки. Поволновался. Ну, допустим, и заслужил, но зачем такие почести?
Соколовский покашлял глухо и, открывая дверь, вышел на крыльцо. Он был бледен, похудевшие руки придерживали у горла парусиновый сюртук.
Дул легкий ветер, нес сочные запахи Перемышленских лесов. Соколовский всей грудью вдохнул воздух, мягко прохладный и свежий. Собеседник его молчал, с тревогой глядя ему в лицо.
- Люблю я нашу Оку, - снова сказал Соколовский, и в голосе его прозвучала грустная ласка. - И бор люблю. Какие в нем сосны великолепные! Какие запахи живительные! Давайте-ка, милейший, прокатимся как-нибудь туда на велосипедах. Отменное занятие, я вам скажу! Или вы только на таком транспорте любите? - лукаво кивнул он в сторону машины.
Приезжий, будто свалилось с него что-то тяжелое, засмеялся облегченно. Засмеялся и Соколовский, сошел с крыльца к машине и тут увидел ребят.
Попрощавшись с приезжим, Эдуард Калинович сел вместе с ребятами у крыльца, сорвал какую-то травинку, надкусил ее и, помолчав, улыбнулся Мишке.
- Дело какое-то ко мне, а? Или не угадал? - спросил он по-обычному сердечно.
И заговорили все разом, пусть, дескать, Эдуард Калинович не думает, они тоже создадут кружки и еще лучше, и что они, его земляки, должны всегда быть впереди...
Соколовский слушал, опустив руку с травинкой на колено. Под сухой желтоватой кожей возле запястья быстро и трепетно билась синяя жилка.
- Кружки - это хорошо, - сказал он, когда ребята смолкли. - Но главное, друзья мои, учеба. Ежедневная, упорная и глубокая. Только знания дают человеку крылья, только знания открывают ему простор для действий. Вот здесь будете ли вы первыми? - спросил он.
- Ой, да как же вы это говорите, Эдуард Калинович! - воскликнула взволнованно и обиженно Натка, вскакивая на ноги. - Вот честное пионерское, я буду учиться только на «отлично»! Честное слово!
- И я! - торопливо вмешалась Валя. - И я, Эдуард Калинович! И Миша. Ведь правда, Миша?
Соколовский засмеялся, поднимаясь с травы.
- Ну, «я и Миша», - сказал он, протягивая Вале руку, - значит, у нас с тобой договор: только на «отлично», так? И с вами со всеми тоже.
...А лето кончалось. Становились короче дни. Желтела темная зелень деревьев. В воздухе неприкаянно носились светлые паутинки, дрожа, лепились к заборам, к стенам домов и снова летели, летели, будто искали чего-то в неустойчивых этих днях.
Натка готовилась к школе, покупала карандаши, тетради, ручки.
В поисках какого-то особенного пенала забрела она однажды в узкий проулок. И столкнулась здесь с Лениным отцом.
Проулок был необычный. С одной его стороны шел глубокий ров, по дну которого с бурой пеной по гривке бежал поток из какой-то коммунальной бани, а с другой - по всему проулочку протянулась облупившаяся, но высокая и еще крепкая каменная стена. Стена была не ровная, с выступами.
За один из таких выступов, увидев Кротова, и шмыгнула Натка. Почему она так сделала, Натка не объяснила бы точно. Но всегда, когда бы ни встретилась с Лениным отцом, она избегала его.
Кротов стоял к Натке спиной. Обычно аккуратный и отутюженный, даже вызывающе отутюженный, сейчас он не видел грязи и то садился на обшарпанную скамейку на берегу рва, то вставал с нее, не замечая, как ботинки его погружаются в вязкую жижу проулка.
Натку это удивило. И удивление заставило ее остаться, посмотреть, узнать, почему оказался здесь Кротов.
Она стояла долго. Кротов явно нервничал. Он уже не только вставал и садился, а ходил по краю рва, меся грязь толстыми с металлическими бляшками ботинками и поминутно заглядывал в ров. Потом остановился, взглянул на ручные часы и наклонился. Он с кем-то разговаривал.
Натка не видела с кем, только заметила, как над краем рва поднялась рука и передала Кротову пакет, а Кротов, пошарив в кармане, что-то сунул в эту руку.
У Натки голова пошла кругом. Вспомнились ей всевозможные случаи про шпионов, про диверсантов. Про пенал уже забыла. Разбрызгивая грязь, помчалась домой.
- Бабуся! - завопила она, врываясь в дом, и остановилась с открытым ртом. Бабушка сидела в кухне на табуретке, держала в руках бумагу, всю исписанную черными чернилами, и плакала, вытирая передником то сочившиеся обильными слезами глаза, то покрасневший нос.
- Папу-то твоего, папу... - заголосила она, увидев внучку.
- Что? - в ужасе от какой-то неминуемой, неотвратимой, уже происшедшей беды выдохнула Натка.
- Стрельнули... во, сюда стрельнули, - бабушка ткнула себя в грудь.
«Нет, нет! Не-ет!» - хотела крикнуть Натка, подняла руку, чтобы оттолкнуть от себя страшное, и тут на нее с грохотом что-то упало.
Очнувшись, сразу не поняла, где она и что с нею. Голове было холодно. Подняла тяжелую руку, пощупала: на лбу лежало мокрое полотенце.
В комнату с пузырьком в руке как-то неловко, даже задев плечом дверь, вошла бабушка. Увидев открытые Наткины глаза, бросила, не глядя, пузырек на стол, подбежала к ней.
- Да и что ж с тобой такое, а? Да ведь ты у нас сильная. И не дослушала, глупая... - бабушка опять заплакала, поднимая передник. Это движение прояснило Наткино сознание: папа! Сорвав с головы полотенце, приподнялась.
- И не дослушала, а ведь он живой, - всхлипнула бабушка, а Натка, не веря, вцепилась ей в руку. - Вот пишут, уже и поправился и опять командует. Господи, - заголосила бабушка еще сильнее, - и сколько раз я говорила и сейчас пишу, уйди с границы, места, что ли, не найдет тут-то, рядом. Ведь и убьют когда-нибудь!
Не так слова, как интонация, с какой они были сказаны, убедили Натку в том, что самого страшного не случилось. Она всхлипнула, потом засмеялась и уткнулась лицом в бабушкину грудь.
- Ой, бабуся, бабуся... - терлась Натка лбом о теплую фланелевую кофту с холодноватыми царапающими пуговицами.
- Вот и я говорю, повоевал ведь, и потом не у Христа за пазухой сидел, а в самых опасных местах, все на границе. Пора бы и поспокойней чего выбрать. А то и он, и Анька... Вся душа из-за них изболелась, - доверительно выговаривая внучке свою всегдашнюю неизбывную тревогу за дочь и зятя, бабушка жестом сообщницы прикасалась к Наткиным волосам. - Что им, больше всех нужно, что ли?
Натка притихла, вдумываясь в смысл бабушкиных слов, а потом резко отстранилась, взглянула на нее, как будто видела впервые.
- Чего смотришь? Вот уже и осуждаешь... больно резва. А небось, у самой и разум отлетел. - Бабушка сердито встала. - Что я, не дело говорю, что ли? Вон Кротов, и на войне не был и сейчас, где потеплее, угла ищет!
- Ну и пусть ищет, Кротов твой! - вскрикнула Натка, наливаясь гневом только потому, что ее папу, ее смелого, храброго и честного папу, сравнили с каким-то Кротовым. - Пусть уж лучше убьют, - губы у Натки опять задрожали.
- Чего мелешь? - оборвала бабушка. - На родного отца беду накликаешь? Вот поколение пошло: своих жизней не жалеют! А на земле кто ж останется? Кротовы, что ль, такие?
- Постой, бабушка... - Натка вдруг вспомнила проулок, Кротова, месившего грязь у скамейки, и руку с пакетом, высунувшуюся из рва. - Постой.
Натка сбивчиво и торопливо рассказала все, что видела.
- Может, он диверсант какой-нибудь.
Бабушка уголком передника вытерла нос. Натка подумала о чем-то и даже задержала дыхание от внезапно пришедшей мысли.
- А знаешь, нам Миша говорил, что знаменитей всех знаменитых ученых, ну самый знаменитый - наш Соколовский. А вдруг они у него ракету хотят украсть? - Бабушка что-то пыталась сказать. Натка махнула рукой. - Ты подожди. Ты ничего не понимаешь. А это очень может быть. Я в книжках читала.
Бабушка посмотрела на Натку, затрясла плечами.
- Ох, не могу, - произнесла она, уже не сдерживая смеха. - Дожилась я. Вдобавок ко всему и чекистка дома появилась. От беда, от беда... - приговаривала бабушка, а сама все смеялась и смеялась, и Натка слышала ее смех, даже когда спрыгнула с крыльца.
За калиткой подумала, к кому идти: к Гене или к Мишке-цыганенку. Решила, к Мишке. С осуждением подумала о бабушке. «И абсолютно ничего смешного нет, - продолжала» мысленно спорить с ней Натка. - Вон Миша рассказывал, что одного конструктора враги за границу прямо в самолете увезли. Украли. Могут и Соколовского. Он старый и больной». И! опять подумала о Кротове. Никому он не нравится. И эти его» очки. «Глаза - зеркало души», - слышала Натка где-то. Ну, правильно. Кротов специально очки носит, чтобы скрываться за ними.
Чем больше Натка думала о Кротове, о сегодняшнею встрече с ним, тем путь до Мишкиного дома казался ей нескончаемым. «Хорош искосок», - думала она, нажимая на кнопку звонка. За дверью было тихо. «Пока я тут звоню, может, Кротов и сделает что-нибудь такое...».
- Миша-а! - закричала она и нажала на звонок изо всей силы.
Мишка открыл дверь так неожиданно, она чуть не упала» внутрь коридора.
- Тебя что, муха бешеная укусила? - спросил он, с интересом оглядывая Натку.
Натка сразу пришла в себя.
- И не муха... Я к тебе знаешь с чем? - громко зашептала Натка. Она рассказала все, что видела, поведала Мишке и свои зародившиеся подозрения. Мишка слушал, шевелил бровями.
- Э-э, ерунда все это! Какой он диверсант. Кротова у нас тут все знают. Ну золото у него было, браслеты там, серьги. В торгсин сдавал. И на руку нечист был. Поприжали его немного. Сейчас вроде ничего. Отец же знает...
Натка сердито смотрела на Мишку.
- Если он настоящий, зачем ему в таких переулочках свидания назначать? - спросила она упорно. - И еще какие-то пакеты принимать... неизвестно от кого?
Мишка, прищурившись, глядел на Натку, но та вдруг поняла, что он ее и не слушает больше.
- Хочешь я тебе одну штуку покажу? - спросил Мишка, вопросом подтвердив Наткино предположение:
- Мне бы вот только еще пороху достать бездымного и какого-нибудь такого материала, вроде пленки фотографической!
Натка хлопнула ресницами. Мишкино безразличие оскорбило ее. «И правда, что тебя фантазером зовут. Все фантазируешь... Ну и ладно... Я сама...». Что «сама», Натка не знала. Она просто больше никому не говорила о Кротове, о встрече с ним в проулке. Но никто и ничто не смогли бы ее разубедить в подозрениях. «И все это не так просто», - твердила она себе и все ждала Семена Ильича.
Этому человеку она верила безраздельно. Во-первых, потому что он был мамин товарищ, во-вторых, что в прошлом был, как и папа, красный командир, и в-третьих, что было самым главным, чувствовала Натка: Семен Ильич выполняет какую-то очень важную работу, работа грозит ему опасностями, но он не боится их. И это делало Семена Ильича в Наткиных глазах героем, таким же бесстрашным и мужественным, как лапа.
Но Семен Ильич куда-то уехал.
Шли дни, недели. Натка уже ходила в школу. И новые заботы затушевали остроту впечатления от встречи с Кротовым в грязном проулке. Да, кстати, и он куда-то исчез. Натка совсем не видела его. Она забыла Кротова, как забывают неприятных, ненужных людей. И даже его сын
Леня не напоминал о нем, тем более, что Леня оказался совсем неплохим.
Он был спокойный и тихий, так хорошо и грустно играл на скрипке. И Натка сейчас удивилась бы, если бы кто-нибудь сказал, что совсем недавно она Леню даже ненавидела.
Продолжение читать здесь
Взволнованный мир
Trackback(0)
 |
Кто он?
TrackBack URI for this entry
Subscribe to this comment's feed