|
Утром нас гонят в душевую. Приказывают раздеться у одной двери, а выводят после мытья через другую. Я навсегда расстаюсь со своей буденовкой и с ножом. Жалко. Жалко и старенькую, разодранную гимнастерку. Мне кидают в лицо жесткое тюремное белье и тюремную одежду - серую куртку и брюки. Когда заканчиваем одеваться, нас разводят по камерам, вместе с молодым скуластеньким поляком я попадаю в камеру номер одиннадцать - в «целле эльф» - на третьем этаже.
Как только за нами запирается дверь, старожилы камеры окружают нас.
- Кто ты естэсь? - спрашивают скуластенького. У того на глазах слезы. Он всхлипывает и, жалуясь, рассказывает о себе. Насколько я могу понять, его посадили за то, что он продал кому-то курицу, а это немцами запрещено.
- А, шмукляж! - заключает один из старожилов, тоже молодой поляк, светлоглазый, горбоносый, с красивым, несколько хищным лицом.
- А ты? Ты русский? - обращается он ко мне, - За что ты есть арестованный?
Говорю, что я старший сержант и посажен сюда за побег из лагеря.
- О, старший сержант. Хорошо!.. Естэм старший целли, Тадек.- Он протягивает мне руку.- Ты, старший сэржант, имеешь свое место тут.
Он показывает на свободный кусочек пола возле топчана, накрытого домашним одеялом.
- Ты, шмукляж...- И Тадек что-то говорит быстро и недружелюбно по-польски, я понимаю только, что он отводит скуластенькому место у двери.
Я сажусь к стене. Под потолком оконце с толстой решеткой, Виден лоскуток блеклого голубого неба.
Проходит несколько дней, и я чувствую себя тоже старожилом.
Слева от меня, в углу, пожилой, рыжеватый, с бледным, изможденным лицом пан Владек. Он сносно говорит по-русски. Пан Владек сообщает мне, что он был солдатом царской армии в первую мировую войну, но ему удалось дезертировать. Кажется, он гордится тем, что ему удалось дезертировать. Он желчный, нервный и открыто бранит немцев за то, что они скверно кормят в тюрьме, и бранит партизан, которые, по его словам, удобно устроились в лесу, «жрут швиниву» и не думают освобождать его, пана Владека, из неволи.
По правую сторону от меня - место коренастого человека средних лет. Все его зовут «солтесом» - старостой. Немцы обвиняют его в том, что он якобы помогал партизанам. Солтес тоже знает русский язык, но разговаривает со мной по-русски изредка и украдкой.
Напротив, у другой стены, вытянув хромую ногу, сидит высокий старик с печальными, всегда красноватыми от слез глазами - Станислав. Он часто вспоминает свою «жону», смотрит на зарешеченный квадратик неба и плачет.
Рядом со Станиславом, ближе к двери, скуластенький «шмукляж»; одно место у той стены занимает железная параша, закрытая крышкой.
В центре камеры на топчане возлегают старший «целли» Тадек и его Друг Марьян, тоже молодой парень, белозубый и добродушный на вид; он почему-то постоянно носит на голове носовой платок с завязанными уголками.
Примерно через неделю, в середине дня, вдруг распахивается дверь, и мы видим приземистого, с засученными рукавами и с черной волосатой грудью гестаповца. Тадек выкрикивает:
- Achtung!
Мы вскакиваем, вытягиваемся. Гестаповец, оглядел нас мутноватыми глазами, спрашивает по-немецки:
- Русский жив?
- Жив,- отвечаю я.
Гестаповец, помедлив, захлопывает дверь.
- Тут до тебя сидел один русский,- негромко говорит мне пан Владек. - Тоже тикал с лагеря. И тоже так спрашивали: «Жив?»
Он прячет от меня глаза. В камере тягостная тишина.
Станислав вздыхает и, что-то нашептывая и кряхтя, поднимается с места. Вчера вечером на решетку нашего окна присел воробей, маленькая взъерошенная пичуга. Он подпрыгнул, показал нам левое крылышко, потом - правое, чирикнул и улетел. Станислав убежден, что воробья присылала его старуха, чтобы воробей посмотрел, как он тут - ее старый...
- Езус коханый, - шепчет Станислав и, припадая на одну ногу, начинает ковылять по камере.
- Гуляй, Стасю, гуляй,- непонятно для чего говорит пан Владек.
- Езус коханый,- повторяет Станислав, сморкается в темный платок и смотрит выцветшими заплаканными глазками на окошко...
Проходит еще неделя, и в раме двери снова вырастает мрачная фигура гестаповца.
- Русский жив?
- Жив,- отвечаю я.
Ровно неделю спустя вопрос повторяется.
- Жив,- отвечаю я.
Видимо, гестаповцы рассчитывают на то, что я долго не протяну на голодном тюремном пайке. Им, наверно, и невдомек, что поляки, получающие из дому скромные передачи, подкармливают меня.
И в четвертый раз, 17 июня, появляется гестаповец.
- Русский жив? Приготовиться с вещами! - приказывает он и запирает дверь.
Печальны лица моих друзей. Снова тягостное молчание в камере. Тадек достает из изголовья картонную коробку - в ней кусок домашнего пирога и два вареных яйца. Роются в своих узелках солтес, пан Владек, Станислав, скуластенький. Они кладут в коробку хлеб, «ковалэк» сала, сморщенное яблоко. Марьян протягивает все это богатство мне.
- Ешь, старший сэржант.
- Ешь, хлопче, бо идешь грушке пильновать,- говорит пан Владек.
И все они убеждены, что я иду «грушке пильновать»- «стеречь груши», то есть что меня расстреляют и зароют где-то под деревом, под какой-нибудь грушкой. И я сам, пожалуй, думаю так, хотя мысль о том, что меня убьют и зароют, теперь отчего-то не слишком волнует меня.
Я съедаю яйцо, кусочек хлеба и яблоко, остальное в коробку возвращаю Марьяну.
- Почему? - тихо спрашивает он, мой брат.
- Спасибо, я сыт.
Я так люблю их всех в эту минуту! Я прощаюсь с каждым в отдельности, я каждому крепко пожимаю
В последний раз слышу, как вставляется в замочную скважину ключ.
- Russki, raus! (Русский, выходи!) - приказывает гестаповец.
- Прощайте, ребята,- говорю я.
(Окончание следует)
Журнал «Юность» № 7 1963 г.
Люди остаются людьми
Trackback(0)
 |
Глава десятая 4
TrackBack URI for this entry
Subscribe to this comment's feed