|
Снова везут. Жара, духота. Вагонное оконце оплетено колючкой. Мы сидим и лежим на подпрыгивающем полу, дремлем, чешемся, ругаемся, слушаем, как грохочут сапогами конвоиры, перебегающие по крыше с вагона на вагон, вновь дремлем - и вот Борисов...
Перед входом в лагерь нас встречает комендант, полный, с мягкими округлыми движениями гауптман.
- Мне нужен переводчик... Кто из вас понимает по-немецки?
- А вот, вот у нас есть, молоденький, вот.- Николай суетливо, с заискивающей улыбкой показывает на меня. Вопрос коменданта, заданный по-немецки, он уразумел, а ответить, беда, может только по-русски.- Вот, этот вот, молоденький...
Комендант, розовый, благоухающий, приближается ко мне.
- Вы говорите по-немецки?
- Очень плохо (sell schlecht).
- Вы понимаете то, что я вас сейчас спрашиваю?
- Да.
- Желаете быть моим переводчиком?
- Нет... Я плохо владею языком.
- Но вы понимаете мои вопросы?
- Понимаю.
- Почему же в таком случае вы не хотите быть переводчиком?.. Странно! - Комендант, не снимая перчатки, достает батистовый платок и прикладывает его к зардевшейся щеке.
- Что за болван! - вполголоса возмущается лупоглазый, косясь на меня. Он чуть не стонет с досады.
Нас вводят в ворота и ведут к кирпичному бараку, похожему на гараж. Тут нас поджидает группа людей в желтой форме и один немец, черноусый в очках, с унтер-офицерскими погонами.
- Все командиры? - спрашивает он по-русски.
- Все, - отвечаем мы,
Унтер-офицер раскрывает папку для бумаг и перекликает нас по званиям и фамилиям.
Нас двадцать девять, почти все младшие лейтенанты и лейтенанты. Старших - трое. Капитан один - Носов.
- Вы будете старостой группы, - приказывает ему унтер.
Гараж разделен перегородками на несколько отделений, Мы размещаемся в последнем, у входа. Немного погодя Носова вызывают к начальнику лагерной полиции. Я потихоньку выхожу вслед Носовым.
Снаружи у двери стоит мрачноватый, уже в годах человек с тяжелым, давящим взглядом.
- Капитан Носов?
- Так точно...
Разговора их я не слышу, хотя и напрягаю слух, прохаживаясь за углом. Когда минут через десять начальник полиции удаляется, Носов сам подходит ко мне.
Нет, это еще не офицерский лагерь, а обыкновенный пересыльный и, возможно, проверочный. Здесь мы тоже долго не задержимся. Шеф лагерной полиции требует строжайшей дисциплины и беспрекословного выполнения всех распоряжений германского командования. На днях в лагере закончат строить баню с дезинфекционной камерой. Тогда, может быть, избавимся от вшей. Мыло выдадут нам сегодня.
- В общем, теперь кажется, не пропадем,- говорит Носов.
- И все?
- А что еще?.. Кстати, вы окончательно решили отказаться от должности переводчика?
- Да.
- Я понимаю вас, но... это в какой-то степени нейтральная должность, а потом...- Носов понижает голос,- вы смогли бы окрепнуть, присмотреться и... Впрочем, дело ваше.
«Ни за что, ни за какие блага»,- думаю я.
На следующее утро нас, новоприбывших, выстраивают перед бараком. Снова является начальник лагерной полиции, черноусый унтер-офицер в очках и несколько рядовых полицаев. Носов подает команду «смирно». Шеф полиции, выйдя вперед, говорит:
- Господа офицеры! Как вам известно, на сегодняшний день победоносная армия великой Германии продолжает свой путь на восток. Дни Москвы, Ленинграда и прочих крупных советских центров сочтены. Но большевики и евреи сопротивляются. В данной обстановке долг всех русских патриотов - подумать о том, как избавить Россию от дальнейшего бессмысленного кровопролития. В настоящее время среди широких слоев наших военнопленных рождается новое движение. Мы предлагаем всем честным пленным вступать в ряды русской освободительной армии... Кто из вас согласен записаться в эту армию?
На нас смотрят острые глаза унтера. А может, это просто проверка: хотят узнать, кто чем дышит?
Первым из строя выходит, конечно, лупоглазый. За ним - еще двое. Унтер и начальник полиции пронзают нас испытующим взглядом. Под таким взглядом чувствуешь себя неуютно, как голый.
- Кто еще? Кто против большевистско-еврейской заразы?
Вопрос поставлен совсем определенно... Из строя, боязливо поеживаясь и озираясь, выступает хмурый, называющий лупоглазого по имени - Николаем, за ним тянется человек с распухшим лицом, бывший репрессированный. Глядя на них, делают два шага вперед еще четверо...
Остальные не двигаются с места. Стоит Носов, стоит кадровый старший лейтенант-комбат. И нас большинство.
- Ясно,- бросает начальник полиции,- Ра-азой-дись!
Ровно через сутки за мной приходит полицай. Он ведет меня в лагерную канцелярию. Наверно, опять будут звать в переводчики, думаю я...
За длинным столом вижу усатого унтера в очках и писаря. Начальник полиции позади их, у окна.
- У нас есть сведения, что ты коммунист и политрук, - заявляет унтер.
- Неправда,- отвечаю я, слегка пораженный.
- Советую тебе признаться. - Унтер разговаривает по-русски свободно и без всякого акцента. Может, он какой-нибудь гестаповец?
- Мне не в чем признаваться. Мне нет еще восемнадцати, и я не мог быть коммунистом, а поэтому и политруком.
- Врешь! - Начальник полиции выходит на середину комнаты. - Ты политрук и работал переводчиком в политотделе дивизии.
- Я работал в штабе дивизии.
- Ты мне голову не морочь, я как-нибудь майор.
- Но тогда вы должны знать.
Я пока довольно спокоен, потому что прав. Мне кажется, установить истину нетрудно.
- Да,- хмуро говорит начальник полиции,- Тем не менее, ты политрук и сотрудничал с политотделом.
- Неправда,- повторяю я.
- Правда! - Унтер хлопает ладонью по столу. - Ввести свидетеля!
Из-за портьеры показывается знакомое лицо. Широкое, пылающее от волнения. Глаза блестят. Черные шнурочки бровей насуплены. Это техник-интендант второго ранга Рогач, бывший начпрод моего полка. Это он однажды приглашал меня к себе в тыл, обещая снабдить наше командование «горилкой» и военторговскими папиросами. И он попал, бедняга...
В то же время я очень рад, что нашелся свидетель. Сейчас недоразумение разрешится... Только почему он так волнуется?
Рогач вытягивает руки по швам. На меня не глядит.
- Действительно, я подтверждаю, что этот человек был адъютантом командира полка, а затем его перевели на должность переводчика в политотдел дивизии.- Голос у Рогача какой-то деревянный.
У меня от возмущения спирает в горле. Я потрясен, я просто не верю своим ушам.
- Ты... лжешь... Рогач! Я ведь тогда был ранен! Он, не мигая, смотрит на унтера. Пальцы его вытянутых рук сжимаются и разжимаются.
- Ну, что ты теперь скажешь? - усмехается унтер.
- Вы только взгляните на этого подлеца, - говорю я и сам гляжу в трепещущее багровое лицо Рогача. Думаю: как же ему не стыдно? -
Посмотрите, он сейчас чувствует себя хуже, чем я, он... предатель!
- Молчать! - прикрикивает унтер.- Вы свободны, свидетель.
Рогач исчезает за портьерой. Хлопает дверь,
- Лучше признайся,- говорит мне начальник полиции.- В твоих же интересах.
- Нет,- говорю я,- вы же майор, вам же известно, что в партию не принимают моложе восемнадцати лет. Я с двадцать четвертого года... мне лишь в октябре исполнится восемнадцать. Я никак не мог быть политруком хотя бы по своему возрасту.
- Послушай, ты...- прерывает меня унтер.- Отправляйся в свой барак и думай до утра. Если ты утром не признаешься, я сгною тебя в карцере. Убирайся!
Ошеломленный и подавленный, я ухожу.
Журнал «Юность» № 7 1963 г.
Люди остаются людьми
Trackback(0)
 |
Глава седьмая 2
TrackBack URI for this entry
Subscribe to this comment's feed