|
Еще не успеваем распроститься с гостеприимным хозяином, как в дверь снова стучат. - Слава осподи, - бормочет старик, натягивая драный кожушок.
В избу вваливается плотный румяный человек с седеющим пучком усов под шишковатым носом, в белой чистой шубе, затянутой скрипучими ремнями.
- Здравствуй, дед... А вы кто, товарищи?
По виду он большой начальник, голос тоже уверенный. Мы подтягиваемся.
- Возвращаемся из медсанбата... Лейтенант Огурцов.
- Военный переводчик второго разряда. Человек устремляет на меня светлые глаза, присматривается и говорит:
- Постой... Ты казал переводчик? Який переводчик?
- Немецкого языка. Из штаба полка.
- От это дило. А я как раз шукаю переводчика... А ну, идем зо мной.
Я переглядываюсь с лейтенантом.
- Идем, идем,- повторяет плотный.- Я комиссар штаба дивизии Николаенко.
Лейтенант, прощаясь, встряхивает мне руку, потом просит у комиссара штаба разрешения идти и, козырнув, исчезает за дверью.
Николаенко и вслед я тоже выходим. Подле колодца стоит кошевка. Ездовой, курносый парень, поит из ведерка лошадь.
- Так ты переводчик? - рассматривая меня на ярком свете, вновь справляется Николаенко.- Скиль-ки тоби рокив?
- восемнадцатый.
- Гарный хлопец. Комсомолец?
Николаенко расспрашивает, откуда я родом, как попал на фронт, и под конец решительно заявляет:
- Едем в штадив.
Резвая лошадка живо доставляет нас в большое село, раскинувшееся по обе стороны речки. Проходим мимо часового в просторную, без перегородок, с окнами в две стены комнату.
В углу за столом сидит человек в длинной шинели и пишет. У него аскетически худое, нервное лицо, чуть сощуренные глаза, вислые брови. На петлицах две «шпалы»: видимо, майор.
Приложив руку к виску, я останавливаюсь у порога. Николаенко, улыбаясь, подходит к майору.
- Ось побачь, якого хлопца я тоби привел.
- Вместо Мешкова, что ли? - спрашивает тот.
- Ага... Он военный переводчик, был ранен, я перехватил его по дороге из санбата... Добровольно пишов до армии, комсомолец. Был у Симоненки.
Майор молча бросает на меня проницательный взгляд.
- Так шо, оформим вместо Мешкова? - торопится Николаенко.
- Подожди,- говорит майор, - Подойдите ближе,- приказывает он мне.
Я подхожу.
- Вы знаете, что должность переводчика в штабе полка ликвидирована?
Я этого не знаю.
- Аттестацию на вас подавали?
- Кажется, нет,
- Ну, вот, видишь... Не можем мы оформлять красноармейца на должность помощника начальника разведотделения штадива,- заключает майор.
Николаенко недовольно морщит шишковатый нос.
- Так шо, по-твоему, оставлять Мешкова?
- Так ведь этот-то - красноармеец,- раздраженно говорит майор.- Вам как комиссару штаба надо бы понимать такие вещи.
- Ну, и аттестуем,- тоже раздраженно говорит Николаенко.- И прошу вас, товарищ начальник штаба, не забываться, уот...
- Разрешите мне вернуться в полк,- обращаюсь я сразу к тому и другому,
- А вас не спрашивают. Выйдите в сени! - грозно приказывает майор.
Глубоко оскорбленный, выхожу. Так еще никто со мной не разговаривал. И главное, за что?
В открытой двери второй половины избы показывается юноша с двумя кубиками на петлицах. У него пухлые губы, прыщавый лоб, круглые темные испуганные глаза. Он быстро проходит, почти пробегает мимо меня к начальнику штаба. По-видимому, это и есть Мешков.
Вскоре вызывают меня.
- Через несколько дней вы примете дела заведующего делопроизводством оперативного отделения,- сухо говорит майор.- А пока будете помогать технику-интенданту второго ранга Мешкову. Ясно?
- Ясно,- отвечаю я... По-другому отвечать в армии не положено - доволен ты или нет, согласен или не согласен.
Нас с Мешковым отпускают.
Мой новый непосредственный начальник ведет меня на жилую половину избы. Тут есть и неизменная в здешних крестьянских домах дощатая переборка, и добрая русская печь, и вдобавок между стеной и печью закуток, прикрытый ветхой ситцевой занавеской. Туда прямо и заводит меня мой начальник.
Мы садимся на топчан, застеленный шинелью. Знакомимся. Мешков сообщает, что его зовут Костей.
- Снимай шинель, а то вспотеешь ,- говорит он. В закутке, верно, жарковато, темно и жарковато.- Правда, здесь тараканы, но они не кусаются,- предупреждает он.- Ты где учился на переводчика?
Говорю, что специально, нигде - сам... Мешков в отличие от меня после десятого класса закончил трехмесячные курсы.
- С языком, значит, не особенно? - осведомляюсь я.
- Конечно, не особенно... Но не в этом дело. Николаенко меня невзлюбил. Придирается. Говорит, будто я все время сплю.
- Ладно, в работе я тебе помогу... А работы много?
- То-то и беда, что никакой работы нет.- Мешков печально вздыхает. - А если нет, то что же мне делать? Вот и сижу здесь за печкой... с тараканами. А сплю не больше других, он просто придирается ко мне.
Молчим некоторое время, прислушиваясь к домовитому шуршанию на стенах. Поневоле начинает клонить ко сну.
- Ты уралец? - спрашиваю я.
- Нет, москвич. Точнее, из Кунцева, А ты? Сидим еще минут пять, Наконец, я не выдерживаю,
- Знаешь, пойдем лучше на улицу.
- Пойдем,- соглашается Мешков.- Только ненадолго. А то вдруг хватятся, Это еще хуже, чем когда застают спящим.
Журнал «Юность» № 6 июнь 1963 г.
Люди остаются людьми
Trackback(0)
 |
Глава четвертая 2
TrackBack URI for this entry
Subscribe to this comment's feed