|
Нас, новичков, не работу пока не посылают. Мы проходим «карантин», И весь наш барак - по-здешнему, восемнадцатый блок - считается почему-то карантином.
Мы встаем, как и все, в половине седьмого, умываемся и получаем во дворе кофе. Затем старшина блока Штумпф приказывает строиться. Мы, новенькие, становимся своей группой, старожилы - своей; точнее, они выстраиваются в колонну по рабочим командам: политруки, мои давние товарищи, образуют так называемую баукомандо-айнс, советские военнопленные, доставленные сюда еще осенью 1941 года,- команду каменотесов, часть иностранцев, размещенных на нашем блоке,- команду чернорабочих каменоломни.
После их ухода и утренней проверки нас на короткое время распускают. Мы сидим на камнях, прогуливаемся или издали через окно наблюдаем, как завтракает штубовой. Скоро мы снова видим кряжистую фигуру Штумпфа. Снова - «Antreten!». Под его водительством мы маршируем, бегаем, ходим гусиным шагом, тренируемся в исполнении различных команд, особенно в снимании и надевании шапки...
В наше первое маутхаузенское воскресенье, знойным ярким утром, Зимодра знакомит меня с одним из старых военнопленных. Это невысокого роста светлоглазый человек с кривым носом. Его зовут Леонид Дичко. Он работает в команде каменотесов, а по вечерам делает уборку в комнате, которую занимают Штумпф и писарь Проске. Дичко - лейтенант, он хорошо понимает по-немецки, он серьезен и держится с достоинством. Штумпф почему-то уважает его.
- Где ты был в тюрьме? - спрашивает Дичко.
- В Польше, в городе Хелм.
- За побег?.. И оттуда в Маутхаузен?
- Он еще тиф перенес до этого,- говорит Зимодра. - Угробят завтра парня, в момент.
- Ваша группа пойдет завтра на работу, - говорит Дичко, - но я попробую потолковать со Штумпфом, может, удастся придержать тебя некоторое время на блоке, уборщиком каким-нибудь». Ты знаешь немецкий?
- Да, но я не хотел бы...
- Тогда будет капут, милый. А что зазорного в том, что ты побудешь уборщиком?
- Хорошо. Если это так,- я согласен. Дичко усмехается.
- Согласен... Дай бог, чтобы Штумпф согласился.
- А Смольянинова нельзя подключить? - спрашивает Зимодра и поясняет мне: - Тут вечерами приходит на блок один художник-академик, бывший эмигрант Смольянинов, он пишет картины для коменданта лагеря...
- Со Смольяниновым я тоже поговорю, думаю, он не откажет,- отвечает Дичко. - Ну, пока.
Он уходит в барак, а Зимодра по секрету сообщает мне, что Дичко хранит орден Красного Знамени, который ему, Зимодре, удалось незаметно протащить в лагерь.
- Тебя же могли повесить, Игнат.
- И Дичко могут повесить. В Маутхаузене это запросто...
Я горячо благодарю Зимодру за поддержку.
- Ты погоди, погоди,- чуть смущается он. - Еще ничего не сделано. Как там еще блоковой, шут его знает. У него всякие бывают заскоки: то зверь, то вроде на человека смахивает.
- Важно, что мы на него не смахиваем.
- Оно, конечно,- улыбается Зимодра.- Самое важное в войсках - высокий моральный дух... Однако вопрос наполнения желудка тоже существен, а посему я займусь небольшой рекогносцировкой... Попозднее увидимся.
Он плывущей походкой направляется к воротам, возле которых сидит человек со свирепыми глазками. Я вижу, что Зимодра пытается о чем-то договориться с ним и что тот - он из числа старых военнопленных, его зовут Володей, - что этот Володя, кажется, торгуется с Зимодрой.
Я разыскиваю Толкачева и говорю, что нашу группу завтра погонят на работу. Ребята хмуро молчат; они тоже достаточно наслышаны о том, какая здесь, в концлагере Маутхаузен, работа.
Журнал Юность 08 август 1963 г.
Люди остаются людьми
Trackback(0)
 |
Глава одиннадцатая 3
TrackBack URI for this entry
Subscribe to this comment's feed