|
Настала та тихая минута» когда учитель уже на входе, и ребята, вдосталь насладившись шумной переменой, разом замолкли. Но Анна Андреевна задержались у самой двери: что-то искала в портфеле, замешкалась с нею и я. Вот тогда-то Аля резко рванулась ко мне из класса и тихо сказала, без всяких «пожалуйста» в голосе: «Не говорите о моем письме», и пулей промчалась мимо. Будто в учительскую, будто по делу.
А я и не думала говорить о ее письме. Я тогда еще не понимала, почему она его написала. И очень хотела понять. Из письма Али в редакцию:
«Я хочу рассказать о своем классе. И раньше класс был недружный, нас звали «дикари», а то, что происходит в нем сейчас, просто ужасно.
Нас рассадили так всех: мальчиков посадили с девочками, но вышло, что все сидят попарно, на уроках большинство сидят обнявшись, когда не видит учитель. Учителям грубят. Друг другу - тоже. Оля Галкина очень прилежная, член комсомольского бюро, кому-то сказала:
«Неужели так можно обращаться с учителем?» Полосников ответил ей: «Ты, Галкина, заткнись». Девчонки ее не поддержали, а громко засмеялись. Таких большинство, они задают в классе тон.
Есть и другие. Они «ни то ни се». Сами не грубят, но и против наглости не воюют. Среди них моя подружка Лена. Еще Спирина - «благоразумная корова». Когда учительница объясняет, Спирина смотрит на нее с утомленным презрением, элегантно поставив согнутые копыта под подбородок. Противно смотреть.
Еще мне хочется рассказать немного о нашем дорогом комсорге. В классе половина комсомольцев. У нас были комсомольские собрания. Балбоков, правда, ходил, унимал всех, но его мало слушались. Соловьева открыто говорит: «Ну все, по домам, мне уже надоело, а у меня много делов» (именно «делов»). Теперь немного обо мне. В классе мнение такое: Аля скромная, некрасивая, никогда не смеется, много молчит. А что толку здесь о чем-либо настоящем говорить? Разве они умеют слушать?
Сейчас, я думаю, с классом нашим ничего сделать нельзя, никого не исправишь. Я в этом тоже виновата - проучилась здесь восемь лет. Никто не хочет ничего понимать».
Каждый день с первым звонком входила я в класс. Уходила с последними ребятами. Мы привыкали друг к другу. Нет-нет, я не проверяла «факты, изложенные в письме». Да и что за факты? Мальчишка демонстративно обнял за плечи девочку, сидящую рядом. Могло
быть, это нынче модно. Кто-то нагрубил учителю - увы, и это не исключено. Кто-то курил... Но каждый случай сам по себе - лишь случай. В письме же - тревожная картина... Как на деле? Мне хотелось почувствовать саму атмосферу жизни восьмого «А».
...Это была прекрасная атмосфера юности. Я поняла, что все нормально, что нет в 8 «А» никаких «ужасов», почти сразу. Ребята учились и
задавали на уроках вопросы, потому что им было интересно. Они получали пятерки и двойки. Когда двойки - огорчались.
Они проводили политинформации и горячо, взволнованно рассказывали о том, что происходит в Чили. Они готовили отчетное комсомольское собрание и раздавали закрытую анкету, выясняя, кто в классе «самые авторитетные». Они оставались после уроков и пели хором «Крепко за баранку держись, шофер», готовясь к вечеру, посвященному профессии водителя. Они были разные, эти восьмиклассники. И отношения меж ними складывались тоже разные, подчас очень сложные, подчас не лучшие, неровные, грубоватые - жизнь есть жизнь. Но не встретила я отъявленных циников, не увидела я и «дикарей».
Письмо Али не было правдой. Она и сама это понимала. Потому и испугалась. Потому в первом разговоре со мной отреклась от письма. «Лучше бы его не было». Но письмо есть. И оно заставляет думать об Але. Вот этой чистенькой, маленькой и пухленькой, как булочка. Кстати, очень хорошенькой. Милые кудряшки, милые веснушки, растерянные глаза. Глаза эти напоминали нечетко-голубые глаза маленького еще котенка: и видят уже, а не зоркие.
Удивительна эта грань между детством и юностью. Позавчера он был совсем мальчишкой и вчера - тоже. И вот таким его запомнили ребята, уходя на летние каникулы после седьмого, маленький, толстый, щекастый, ушастый и неуклюжий. В насмешку звали кто «худенький», кто сокращенно - «худя». А первого сентября в класс пришел высокий, красивый парень - другой человек, да и только. В восьмом мальчишки, самые «мальчишеские», отчаянные, вдруг пообмякли. Признали негласно то, что презирали в седьмом,- сложность людских отношений. Полосников вытравил кислотой на рыжем портфеле два нежных профиля: Ромео и Джульетта. Не далекие, шекспировские, а киношные:
современные мальчишка и девчонка - те, что понятны. И, значит, любовь их понятна стала Полосникову.
Девочки и вовсе стали другими. Они и раньше, в седьмом-шестом, носили зеркальца в карманах строгих фартуков. И навивали на мамины бигуди кончики волос. Но все это было вроде бы для себя. Потому что мальчишки в классе и за мальчишек не считались. Мальки-мальчишки, мальчишки-недоростки, шнырявшие на переменах среди расцветших, торжественно-медленных и высоких девчат. В восьмом - иное дело. В восьмом - повзрослели и есть кому оценить.
И в восьмом вдруг среди девчонок обнаружились красавицы. К примеру, Надя Ракша - «балерина». Вся особенная, вся не как все, с длинными, напряжение стройными ногами и пенно-кружевным воротником. Ах, как она может смотреть на Сидельникова - совсем новый
не «классным» взглядом!
Но все эти чисто внешние перемен были слабым отражением иных, глубинных. Во всех они произошли. В Але - тоже. Нет, Аля не подросла - все те же «метр пятьдесят два». И никто не заметил, что она не та. Но она-то знала. Каким для нее было это лето! Однажды Аля проснулась утром - солнце в окно рыжим прожектором. Слышно: стучат колеса, они всегда стучат, дом у вокзала. Но лишь сейчас дошло: все куда-то бегут поезда. И люди движутся, и растут деревья. И сама она - уже другая. Впервые осознала и жизнь, и себя в ней, и то, что жить можно по-разному, а как - зависит от нее самой.
Утро отныне - с зарядки. В доме отныне - порядок. Книги отныне читаются по-новому. Как бы это объяснить? До той поры, пока Аля не думала о себе, не пыталась оценить свои возможности, свои поступки, свою жизнь, пока не возникло в ней это страстное стремление
стать умнее, добрее, лучше, книги читались легко и гладко. Вновь и вновь повторяла: «Чуден Днепр при тихой погоде» - ритм завораживал. С волнением следила за судьбой бедной княжны Мери, восхищалась молодогвардейцами. Но все это было... ну, как за стеклом, все это было книгой. В это лето ей попалась биография Демьяна Бедного из ЖЗЛ. И вдруг... В этой книжке, которую начала читать случайно, она объемно увидела новую жизнь. Жизнь поэта и человека. И свою тоже. Потому что его в юности мучили те же проблемы, что и ее, потому что он тоже рос и тоже становился. В то лето она повсюду искала и находила себя. Любая книга - как беседа с более опытным и мудрым человеком. Аля спрашивает - ей отвечают.
И ведут дальше, к новым вопросам. И снова дарят: вот тебе мысли, разбирайся, спорь, находи то, что нужно тебе. Первое сочинение в новом учебном году Аля писала на вольную тему - о дружбе. «Счастливый, кто умеет дружить. В детстве это легко, конечно. А вот после в человеке накапливается много такого, что всякому не скажешь, да и всякий не поймет». Это сочинение было для Али совсем особенным. Первое в жизни свое сочинение: и мысли свои и слова. И первый раз за все время учения она горько задумалась о тройке, увенчавшей этот труд (ах, уж эти грамматические ошибки!) Раньше тройка огорчала, потому что тройка. В этот раз - потому, что, наверное, Тамара Яковлевна не заметила за сочинением ее, новую Алю. Наверное, еще подумала: «Твердая троечница эта Аля».
Раньше ее выбирали в классе санитаркой, членом санитарной комиссии. И она считала, что так должно быть. Вернее, так было. И Аля не думала об этом, как не думают о простом, о приятном. Отвечать за чистоту в классе ей поручили и в восьмом. «Такая чистюля» эта Аля.
Но тут она, сама не зная почему, огорчиласьВот ведь что получалось. С одной стороны, с ней столько произошло. Аля вдруг ощутила свою человеческую значимость, свое достоинство. Пришло, на конец, самоуважение - ведь она делала многое, чтобы можно было себя уважать. А с другой - она оставалась все той же Алей, которая «скромная, некрасивая, никогда не смеется, много молчит». Как выбиться из старой колеи? Как показать всем, что стала она иным человеком, что научилась по-взрослому думать. По-взрослому?
...Она готовилась к этому комсомольскому собранию. Она им всем скажет. Ребята даже притихли, когда поднялась Аля - неожиданность. Говорила о том, как важно серьезно учиться, рассказала, что бросила из-за учения лыжи. Она говорила о том, к чему САМА пришла, авсе решили: повторяет учительские нотации. Верзила Сидельников не дослушал.
- Тю-тю, молчала-молчала, да сказанула. Америку открыла!
Аля села на место, красная от обиды. Впервые со злостью подумала, что на собрании нет порядка, что Сидельников и Ракша ведут свои глупые «любовные» разговоры, что никто ее не понимает и понять не хочет.
По ночам ей снился заснеженный лес. Горы, с которых она летит не то на лыжах, не то на крыльях, замедленно, как птица. А за ней... За ней Андрей Гочев. Он один тогда на собрании слушал то важное, что ей хотелось сказать классу. Серьезный. Мягкий. Как-то вечером она увидела Андрея в своем подъезде. Гулко ухнуло сердце. Он подошел к ней и вежливо попросил:
- Вызови, пожалуйста, Таню.
Таня была из тех девочек, которых то и дело через подруг вызывают мальчики. Как он не понимает, какая пустая и глупая эта Таня?
Ночью она плакала и писала письмо в «Подружку». Письмо-неправду. Письмо со злости, потому неоправданно сердитое,. несправедливое к товарищам. Так бывает, когда пером ведет обида..
«Подумаешь!-возможно, скажет кто-то из вас.- Ничего не произошло, мелкий случай». Да, но в нем отразились сложности человеческого взросления. С ними Аля в какой-то момент не справилась. А многим предстоит справляться, и потому задумаемся над ее ошибками.
Все было у Али в восьмом по-прежнему. Рядом тихая мама, спокойный папа, «сладкая», уютная бабушка (как печет она пироги и плюшки!) и теплый четырехлетний братик Павлик. Рядом друзья по классу. Реального одиночества не было: со всеми разговаривала, ходила в
кино. Но что-то нарушилось в этом общении, ей казалось, что ее не понимают, и одиночество поселилось в Але.
Так бывает на переломе (отсюда и, «переломный» возраст).
Помните, Лев Толстой писал о «пустыне отрочества»? Да и все современные психологи, педагоги выделяют полосу одиночества, лежащую между детством и юностью. «Трудный» возраст потому и труден, и не только для отчаянных, сложных ребят - для послушных,
благополучных, как Аля, тоже. Видит ярче, чем иной взрослый, все впервые, все открытие. А поделиться, погордиться, порадоваться своим обретенным не может, не умеет, не знает как. Для этого подчас надо заставить слушать себя, заставить уважать. Как? Детское естественное и простое, на любых условиях, врастание в коллектив уже не годится.
Она, Аля,- личность и ощущает себя личностью. У нее есть свои претензии к окружающим. Но как утвердить себя?
Когда мы подружились с Анной Андреевной, классным руководителем 8 «А», я показала ей Алино письмо. Как огорчилась она! Глубокими складками лоб над погрустневшими, недоуменными глазами.
- Тихая-тихая девочка. Почему же так. И о друзьях своих, о ребятах... - Задумалась. - Знаете... Я вовремя не встревожилась. А появилось в ней это... Понимаете, сосредоточенность на себе. Как выгляжу, какой меня видят, что обо мне говорят. Боязнь вызвать неодобрение. Вот когда Вера на соревнованиях сломала руку, все кинулись к ней в больницу. Аля - нет. Кто-то позвал: «Пойдем». Аля: «А вдруг ей не хочется меня видеть?» И кто-то из ребят очень точно сказал тогда: «При чем здесь ты? Человек руку сломал...»
Как преодолеть в себе себялюбивую тревогу за свой престиж - она неизбежно ведет к внутреннему одиночеству?
...Большой советский ученый, физиолог и психолог академик Ухтомский ввел понятие «доминанта на лица», «доминанта на других». Это особый настрой человека, позволяющий понимать окружающих, жить их интересами, остро сочувствовать, откликаться на их боль и
радость. Эту доминанту Ухтомский считал одним из условий гармонии личности и общества и утверждал, что создать ее в себе может и должен каждый. Начиная самовоспитание, юноша и девушка ставят цель: выработать волю, выработать принципиальность честность. И
здесь многое зависит от установки.
Стать коллективистом по строю чувств и мышлению не просто. Художники тренируют свой глаз «на цвет» - ежеминутно, ежечасно, ежедневно. Вот так же тренировать надо и свой духовный взор: каково тому, кто рядом? Не нуждается ли он в помощи, сочувствии? В чем может заключаться внутренний смысл его поступка?
И становится явным и бесспорным: чтобы достойно «войти в общество», избежать ненужных смещений, стать взрослым, растущему человеку надо много работать. Работать для других. Хорошее буднее слово «работать», делать дело, не требуя оценки и признания.
Работать - заметить усталую складку у маминых губ »и постирать рубашечку Павлику. Работать - поспорить с Сидельниковым на собрании, защищая свои мысли. Не потому что свои, а для дела.
Когда человек хорошо работает, о нем говорят: «Забывает себя». А забывать себя ради других - формула личного счастья. Дар полной самоотдачи одинаково полезен и обществу и самому человеку, он не даст ему погрязнуть в трясине мелких обид и счетов. Как правило, гармоничны, ясны, лично счастливы люди, страстно поглощенные не своими личными делами, а общим делом, общей целью, общей идеей... Революционеры, ученые, люди, горящие на работе,- кому живется труднее? Кому живется полнее? Кому счастливее? И не
стоит плоско понимать термин «коллективизм». Как нечто внешнее. Так сказать, общее житье - не мешай другим, соблюдай правила, и все будет как надо.
Может, потому и ошиблась умненькая и старательная Аля, что первую нравственную задачу она записала неправильно: «Дано: «Я и ОНИ». А надо бы: «ОНИ и Я». Тот случай, когда от перестановки слагаемых сумма меняется. В последний день командировки я попросила Алю и некоторых ребят остаться поговорить. Ребята рассказывали о друзьях. Аля и я молча слушали.
- Спирина? (Помогу вспомнить, та, что в Алином письме - «благоразумная корова».) Умница. Увлекается литературой. Три воскресенья работали с Тамарой Яковлевной, оформляли кабинет литературы. Рисует здорово. Может быть, из нее выйдет писательница. Ну, как
Коптяева.
- Полосников? Он добрый. Все отдаст другу. Жизнь у него тяжелая, отец пьет. Вот он и нервный. Часто смеется, а если чуть обидеть - может здесь же вдруг и заплакать.
- Сорокина? Трудовая. Видели на ней кофточку? Сама вязала. И сестренку всю обшила. Тугодумка, но она упорная, из четверочниц не выходит.
- Балбоков? Настоящий комсорг. Самый справедливый и за принципы свои стоит до конца. Вот кричать, приказывать он не умеет - разве это важно?
...Аля провожала меня в гостиницу.
Вечер был ранний и светлый, полнолунный. Серебрились Алины кудряшки, и видны были такие юные, такие смешные веснушки.
- Они все правильно говорили. Все правильно. И как так получилось (это о письме)? Что на меня нашло? Я подумаю об этом, я буду думать...
И. КОШЕЛЕВА
Работница № 08 август 1974 г.
Trackback(0)
 |
Они и я
TrackBack URI for this entry
Subscribe to this comment's feed