|
Читать предыдущую часть
Весной 1944 года дивизия продвинулась в глубь Румынии и остановилась перед цепью вражеских дотов. На этом рубеже мы находились несколько месяцев, вплоть до 20 августа, когда войска 2-го Украинского фронта вновь повели широкое наступление.
Было начало апреля. Отцвели вишни и черешни. Земля покрылась зеленью. К брустверам солдатских окопов побежали цветы - белые, оранжевые, голубые, синие, пунцовые, желтые. Бражным духом напитался воздух, пьянил, будоражил, наполнял душу сладкой и тревожно-светлой грустью, будил неясные желания, звал куда-то.
Олесь сидел возле миномета, обняв черную его трубу правой рукой, и, прищурив черные, монгольские глаза, тихий и задумчивый, чуть внятно шептал:
Темниють доты
Чужи навпроты -
Ничого бильш нэма.
А там дэсь, дома,
Весна знайома
Зэлэни рукы пидийма.
Минометчики, необычно строгие и даже торжественные, слушали его, затаив дыхание. Прямо перед ними, в каких-нибудь трехстах шагах, высились темные горбы неприятельских дотов, начиненных пулеметами и легкими противотанковыми пушками. Между дотами и минометчиками лежал свеже-зеленый луг, разукрашенный цветами и звеневший от птичьего разноголосья. Но солдаты как бы и не замечали всей это благодати. Перед ними были только доты, грозившие ежеминутно смертью, и ничего больше.
Олесь, между тем, читал уже другое, гневное:
Скоро спизнаешь, нимкеня зла,
Сыта чужим добром,
Як выгорало мое дотла
Билэ село за Днипром...
Смуглое лицо его теперь было матово-бледным, на острых скулах тугими узлами вспухали, шевелились желваки, в черных глазах поблескивали алмазной жесткости огоньки.
Солдаты слушали все беспокойнее. Один за другим лезли в карман за кисетом, несмело просили:
- Давай, Лександр, еще...
- Вот ведь штука-то какая... За самое аж сердце...
- Ну, валяй дальше, Олесь...
Олесь читал. Он читал и час, и другой. А солдаты слушали и удивлялись, как это можно было обыкновенными словами выразить то, что было у каждого на сердце и о чем, стало быть, могло поведать одно лишь человеческое сердце...
О том, что в бывшей моей минометной роте объявился настоящий поэт, я узнал от ездового Максимыча, который с некоторых пор использовал любой подходящий случай, чтобы проведать нас.
- Прислали его к нам, - повествовал Максимыч. - Смирный такой - все больше молчит, будто грустит по ком-то... Глаза такие печальные-печальные. По вечерам в блокнот записывает. Потом зачал читать нам эти самые... как их... ну, стихи, какие вы, товарищ капитан, нам в книжке Тараса Шевченкова читали... Ребята быстро полюбили его - с умом парень и душевный такой. Олесем зовут, Лександр - по-нашему, по-русскому. Вот какое дело!..
Юра Кузес, сидевший поблизости и слушавший рассказ Максимыча с разинутым от удивления ртом, немедленно отправился в минометную роту, а часа через три вернулся, да не один, а привел с собой и поэта. Это был, в самом деле, тихий, красивый парень, с глухим, как бы придавленным чем-то тяжелым, голосом, медлительный, пожалуй, даже флегматичный. В темных умных глазах - невысказанная боль, отражение тревожных и тягостных раздумий: позже мы узнали, что парню этому довелось хлебнуть столько горя, что еще не скоро погаснет в глазах это его отражение...
Олесь читал стихи, написанные по-украински. У нас не было переводчика, да нам и не хотелось переводить их на русский - до того задушевны и понятны были они в подлиннике. Но мы не знали, что с ними делать. Наша типография не располагала украинскими шрифтами.
И все-таки выход был найден. Помогла солдатская сметка.
- А что, ежели перевернуть вверх ногами восклицательный знак? - вдруг предложил сержант Макогон.
- Ур-р-ра, Макогонище! - заорал Дубицкий. - Ты гений!
И тут все вдруг вспомнили, что не хватает в сущности одной только буквы «i» и что стоит перевернуть восклицательный знак, как эта проблема будет расчудеснейшим образом решена: мы получим самую, что ни на есть настоящую «i»; Наутро газета вышла со стихами Олеся.
Вот как это выглядело:
Темниють доты
Чужи навпроты -
Ничого бильш нэма.
А там дэсь, дома,
Весна знайома
Зэлэни рукы пидийма.
До самого конца войны почти в каждом номере дивизионки печатались стихи Олеся Гончара. Потом он демобилизовался, уехал на родину.
Более года мы ничего не слыхали о своем дивизионном соловейке, все ждали, что его имя промелькнет в ряду имен лучших украинских поэтов. Но мы ошиблись. Олесь перестал писать стихи. Вскоре к нам в дивизию прислали книгу. Называлась она «Альпы». И эта книга была про нас, про наш путь. Растроганный полковник Денисов написал ее автору письмо, которое заканчивалось словами:
«Узнаю почерк славного гвардейца. Олесь, родной, дуй, брат, до горы!»
Продолжение читать здесь
Дивизионка
Trackback(0)
 |
Олесь
TrackBack URI for this entry
Subscribe to this comment's feed