|
Однажды, во время экспедиции по Каракумам, мы заехали в отдаленный район пустыни. Было уже начало лета, и солнце днем припекало и жгло довольно ощутимо.
Чтобы не маяться, мы остановились переждать жару и устроились лагерем.
Вокруг на десятки километров раскинулись редкие заросли саксаула, кандыма и других кустарников. Они взбегали на склоны гряд или стояли разбросанно по межгрядовым котловинам. Картина была довольно однообразной и унылой. Трава между кустами уже выгорела, и только кусты кандымов стояли украшенные желтыми и коричневыми плодами - легкими шариками с упругими щетинками.
К вечеру, когда солнце уже спускалось к горизонту, я отправился на экскурсию вокруг лагеря: выбрать более удобную дорогу. Шел не спеша, присматриваясь к местности, чтобы легче было найти обратный путь. Для ориентира на всякий случай я заламывал ветки на кустах или укладывал на свой след сухие стволы кустарников.
В пустыне из-за сравнительно низкорослой растительности горизонт для обзора довольно широк, особенно если поднимаешься на высокую точку.
Поэтому я выбрал самую крупную песчаную гряду, метров около сорока высотой, и взобрался на нее. Перед моим взором раскинулись обширные однообразные просторы с песчаными грядами и бугристыми песками.
Меня часто удивляло, с какой легкостью и уверенностью ходят по этому бесконечному лабиринту гряд, бугров и барханов местные жители - животноводы-туркмены.
Вспоминаю, как однажды в центре юго-восточных Каракумов нашей экспедиции повстречался мальчик-туркмен лет десяти. Он шел едва заметной верблюжьей тропой с палкой и небольшим мешком на спине. Вид у него был веселый, он даже что-то напевал, размахивая палкой.
Увидев наш караван, мальчик остановился и, когда мы поравнялись с ним, приветливо поздоровался, приложив, по-восточному обычаю, правую руку к сердцу.
Я внимательно осмотрелся вокруг, ища глазами его спутников, но никого нигде не увидел.
- Куда идешь? - спросил я мальчика после обмена обычными приветствиями.
- К отцу, на колодец Ничка.
- А откуда?
- Из аула Саят.
Я прикинул по карте: расстояние между аулом и колодцем оказалось около 35 километров.
- А с кем ты идешь? - поинтересовались мы.
- Один, - несколько удивленно ответил малыш.
- А не боишься заблудиться?
- Нет, - уверенно ответил он. - Я по знакам иду. Вот там, видите, на высокой гряде стоит знак - куча хвороста с высокой палкой. Дойду до него и высмотрю следующий такой же. Он должен быть впереди. К вечеру и доберусь до колодца.
Вот так, с малых лет, дети потомственных чабанов-пастухов, или, как их еще и теперь называют, - кумли, жители песков, приучаются к особенностям природы пустынь и чувствуют себя среди бесконечного нагромождения песчаных гряд и барханов, как дома. Это и понятно. Они здесь выросли и помногу раз проходили от колодца к колодцу или просто через гряды по пастбищам с отарами овец.
Не удивляет же нас уверенность при ходьбе и безошибочная ориентировка жителей тайги в лесах, хотя, как говорят, из-за деревьев и леса не видно. Так и жители бесконечных просторов пустынь и полупустынь Средней Азии и Казахстана - животноводы - чувствуют себя там, как таежный охотник в лесу.
Ну, а нам, приехавшим работать в Каракумы с севера, приходилось быть осторожными и все время следить за своим продвижением по карте.
Присматривался к местности и я. Вдруг мое внимание еще издалека привлек большой куст необычной формы. Он стоял на вершине высокой гряды. На его ветках находилось не то гнездо, не то какая-то птица. Я круто свернул со своего маршрута и стал подниматься на гряду.
Подойдя ближе, увидел, что на ветке куста кандыма торчит старый глиняный кувшин. Стало интересно - кто, когда и с какой целью повесил этот кувшин.
Я снял его осторожно и стал рассматривать. И тут увидел, что на кувшине что-то написано карандашом. Часть букв уже стерлась под действием солнца и ветра, который при ураганах в пустыне поднимает песок иногда на несколько метров.
С трудом, но все же мне удалось прочитать текст. Неровным почерком было написано:
«Я заблудился, два дня не могу найти дорогу. Приехал на охоту из Чарджоу. Адрес - Кокандская, 22. Сообщите жене. Ружье под кустом».
Подпись или стерлась от времени, или выбившийся из сил охотник ее уже не мог написать четко, я разобрал плохо. Было нацарапано не то Павел, не то Павлов. Даты никакой не было.
Это предсмертное послание меня очень взволновало, и я стал внимательно осматривать все вокруг и искать тело погибшего или какие-либо другие следы пребывания человека. «Может быть, где-нибудь лежит полузасыпанный песком труп или обглоданные шакалами и гиенами человеческие кости», - думал я.
Но поиски были напрасны. Кругом все выглядело обычным. Тогда вспомнив, что написано было на кувшине о ружье, я начал искать его под кустом.
Достал нож и перекопал им песок на глубину полметра, но снова ничего не нашел. Глубже рыться не стал, так как едва ли изнемогающий от жажды и голода человек мог закопать его глубже. Закончив безрезультатные поиски, положил кувшин в сумку и возвратился в лагерь.
После окончания экспедиции я оказался по делам в Чарджоу и решил сходить по адресу, написанному на кувшине. Нашел Кокандскую улицу и остановился около одноэтажного, утопавшего в зелени дома № 22. Смешанные чувства одолевали меня. Какую весть принесу я в этот дом? Может быть, мое появление всколыхнет в семье погибшего тяжелые воспоминания, или, может быть, наоборот, я внесу какую-то ясность в историю таинственного исчезновения человека и расскажу о последних днях его жизни?
Я все же решил войти и постучал в калитку. Ее открыла пожилая женщина и вопросительно посмотрела на меня. Из осторожности я решился на маленькую хитрость и спросил:
- Можно видеть товарища Павлова? - При этом фамилию я произнес очень невнятно, и ее можно было истолковать и как имя Павел. Я внимательно смотрел в лицо женщины. Что отразится на нем - боль воспоминания и горечи? Но женщина довольно равнодушно посмотрела куда-то в глубь двора и звонким голосом крикнула:
- Вася, это тебя!
Я вздрогнул и, еще не успев обдумать, что происходит, увидел рослого мужчину в легкой рубашке - безрукавке. Он подошел ко мне вразвалочку и вяло сказал:
- Вот я и есть Павлов. Посмотрев внимательно на него, я спросил:
- Вы охотник?
- Да, - ответил он.
- Не вы ли охотились недавно в Каракумах и заблудились там?
Лицо моего собеседника сразу оживилось, и он уже с нескрываемым интересом посмотрел на меня и воскликнул:
- Да, да, было так, заблудился в этих чертовых песках и чуть не погиб от жажды!
Тогда я достал из сумки глиняный кувшин и показал ему с вопросом:
- Узнаете?
Василий Павлов схватил кувшин и стал его осматривать, бормоча:
- Да, да. Это я писал, дойдя до отчаяния. Я уже совсем обессилел и даже не мог кричать. Во рту и глотке все пересохло. Слюна не шла. Язык распух и стал как ватный. Словом, погибал я.
Еле повесил кувшин на ветку, сел под куст, спиной к солнцу, и сил не стало. А потом не то уснул, не то потерял сознание... Только слышу, как во сне, будто собака лает... Приоткрываю глаза - и впрямь, передо мной собачья морда, во какая! Думал, мерещится. Скорее закрыл глаза. А потом чувствую, что кто-то тянет и трясет меня, и слышу, будто опять во сне: «Иолдаш, иолдаш, товарищ...»
Снова открыл глаза и вижу - человек в халате, в мохнатой меховой шапке-тельпеке на голове и с палкой. Пастух-чабан оказался. Шел мимо с отарой и с собаками на водопой и сын с ним, мальчишка. Они и нашли меня, без памяти был.
Ну, чабан мне воды дал. А я сначала-то и пить не мог. Льется вода в глотку, а рот сухой. И глотать-то по-настоящему не могу. Стал понемногу отходить. А потом поплелся к колодцу, а он уже близко был. С километр я не дошел до него.
Прожил я у пастухов на колодце сутки, пришел в себя, окреп. Потом дал мне чабан ишака. Сели мы на него с мальчиком и доехали до станции.
Вот так и спасся, - закончил он и стал звать меня в дом. - Пойдем, пойдем, чаю выпьем. Еще повспоминаю. Может быть, и чабан Байрам, что нашел меня полуживого, зайдет. Он сегодня должен был из песков приехать по делам. А как он в городе бывает, непременно у меня останавливается. Мы теперь с ним как братья.
Я не мог отказаться от приглашения и просидел с охотником за разговором до вечера. Но пастуха мы так и не дождались.
Прощаясь, я оставил охотнику кувшин, и он теперь бережет его как свидетельство своей благодарности к пастуху, который его спас.
М. Петров
Глобус 1974
Trackback(0)
 |
Кувшин на ветке
TrackBack URI for this entry
Subscribe to this comment's feed