|
Утром, заварив чай, Волков спросил Жилина:
- С нами харчиться будешь или отдельно?
Жилин проснулся позже всех. Мы оделись и умылись, а он еще долго спал или, может, притворялся.
- По скольку же складываетесь, мужики? - деловито осведомился Жилин.
- Ни по скольку.
Жилин удивился.
- В нашей комнате все общее,- объяснил Волков.- Все, что добыл или получил,- на стол!
Жилин ухмыльнулся, высвободил руки, положил поверх одеяла. Они были белые, с золотистым пушком. Застиранная голубая майка выпукло облегала грудь. Он перевел взгляд на тумбочку, где хранилась наши припасы.
- Богато ли живете, мужики?
- Когда как,- ответил Волков.- Бывает, кишка кишке рапорт пишет.
- Я так и думал... Небось, на одну стипендию живете?
- На одну стипендию не прожить,- возразил Волков.- Гермес каждый месяц посылки и переводы получает, а мы на товарную станцию ходим.
...На товарной станции мы были дважды. В первый раз выгружали какие-то ящики, сбитые из неоструганных досок. Занозы впивались в кожу, а рукавиц у нас не было. Волков чертыхался, все хотел узнать, что в этих ящиках, даже попытался вскрыть один из них, но без инструментов не удалось отодрать толстые, шершавые доски, густо усыпанные большими ржавыми гвоздями. Ящики были тяжелые, и Волков, так и не узнав, что в них, сказал, поправив запястьем намокшую челку: «Должно, чугунные болванки на своем горбу носим». Во второй раз мы разгружали цемент. «Если бы в мешках была мука или сахар, то разжились бы»,- помечтал Волков.
Опустив на пол волосатые ноги, Жилин стал одеваться. Не спеша натянул брюки, обулся. Взял казенное полотенце с коричневым штампом на углу.
- Где тут, мужики, умываются?
- Умывальник в конце коридора,- сказал я.- Там ведра стоят и ковш.
Жилин направился к двери.
- Как же решил? - бросил ему вдогонку Волков.
Жилин медленно обернулся.
- Я, мужики, сам собой располагать буду.
- А поясней сказать можешь?
- Можно и поясней... Я, мужики, отдельно от вас столоваться порешил.- И закрыл за собой дверь.
Самарин усмехнулся. Гермес быстро произнес:
- Хорошо, что так получилось.
- Чего ж хорошего? - возразил Волков.- Жили мы, как братаны, а теперь...
Людей, подобных Жилину, я уже встречал, но никогда не жил с ними под одной крышей.
- Типичный куркуль,- сказал Самарин. До сих пор он никогда не говорил о людях дурно, а теперь, видимо, не мог сдержаться.
Волков выругался.
- Настроение стало хуже некуда. Надраться бы сейчас, да денег нет.
- Сегодня нельзя, - сказал Гермес.- Сегодня профсоюзное собрание.
- Там и отведу душу - процедил Волков.- Когда настроение портится, выпить тянет и подраться хочется.
Самарин извлек из кармана помятую пачку, выудил двумя пальцами наполовину осыпавшуюся папироску, закурил. Перебросив пачку Волкову, спросил:
- Ты в детстве задиристым был?
- Каким был, таким и остался,- проворчал тот, вытряхивая из пачки папиросу.- Сколько помню себя, всегда дрался.
- Попадало тебе?
- Случалось. Один на один меня боялись, а скопом налетали. Метелили так, что кровью умывался. Зато потом я отыгрывался. И на переменках лупил кого надо и на улице. Учителя меня отпетым считали, каждую неделю мать вызывали в школу. Она, бывало, возьмет ремень и рапортует по заднице. Мать у меня маленькой была и легонькой: дунешь - полетит. А я терпел, потому что - мать.
Зла на нее не держу, хотя и больно хлестала.
- Не люблю драчливых, - сказал Гермес.
- И я не люблю! - откликнулся Волков.- Хоть я и в охотку дрался, но не беспричинно, как некоторые.- Он посмотрел на Самарина: - Ты почему завел разговор об этом?
Самарин приоткрыл окно, выкинул окурок.
- Боюсь, сцепишься ты когда-нибудь с этим Жилиным.
- Нужен он мне! - отрезал Волков.
Последняя лекция кончалась в три часа, но и после трех в некоторых аудиториях оставались студенты - переписывали конспекты, беседовали с преподавателями, спорили. Уборщицы с ведрами и тряпками бродили по коридорам, открывали двери, но никогда не выпроваживали нас.
Полуголодные, плохо одетые парни и девушки были устремлены своими планами в будущее. Некоторые из них рассуждали очень наивно, почти по-детски. Мы с Самариным переглядывались, но никогда не высмеивали этих юнцов. И не завидовали им, как не завидовали нашим дедам, отцам, старшим братьям. Мы не сомневались, что фронтовое поколение вписало в историю нашей страны одну из самых ярчайших страниц, гордились этим, но гордились молча, не выпячивая и не подчеркивая свои заслуги; мы понимали: наши однокурсники не виноваты, что родились на несколько лет позже нас. Ощущение причастности к великому подвигу советского народа всегда пребывало в нашем сознании, и мы, еще не овладевшие знаниями, которыми были напичканы вчерашние десятиклассники, старались не ударить в грязь лицом: внимательно слушали лекции, брали у самых дисциплинированных студентов конспекты, тщательно штудировали их.
Волков стращал нас:
- Свихнетесь когда-нибудь!
Гермес тотчас напускался на него.
- Они правильно делают! А ты опять сегодня прогулял?
- Есть такой грех,- признавался Волков.
- Отчислят,- предупреждал Гермес.
- Плевать! - Волков приглаживал рукой челочку и отправлялся к своей Таське.
Когда я вернулся с занятий, Гермес сказал:
- Тебя дядя Петя ищет.
- Выписался? - обрадовался я и помчался в котельную.
Она размещалась в подвале общежития. Вход был отдельный, со двора. Дверь, обитая кусками оцинкованного железа и расплющенными консервными банками, с виду массивная, находилась в яме, примыкающей к стене. Вниз вели три деревянные ступеньки, над дверью нависала грубо сколоченная рама на двух подпорках. Поверх нее лежало источенное ржавчиной железо. В ветреные дни оно громыхало. Земля в яме и около нее была смешана со ржавчиной.
Дверь открылась без скрипа. Пахнуло сыростью.
Из небольшого оконца, расположенного вровень с землей, слабо проникал дневной свет.
За дверью что-то позвякивало.
- Дядя Петя? - позвал я.
Позвякиванье прекратилось.
- Входи, гостем будешь.
Толкнув фанерную дверь, я очутился в крохотном закутке. Вдоль стен шли трубы. Справа стоял топчан. Он был застелен ватным одеялом, сшитым из разноцветных лоскутков. Перед топчаном лежал, заменяя коврик, старый мешок в заплатах. Слеза на стене висел самодельный шкафчик - неказистый на вид, но прочный. Под ним примостился квадратный стол, накрытый газетой, пришпиленной на углах кнопками. С потолка свисала электрическая лампочка.
За три недели, что мы не виделись, дядя Петя сильно изменился: осунулся, щеки ввалились еще больше, глаза потускнели.
- Как живешь, вьюнош? - Дядя Петя окинул меня изучающим взглядом.
- Пока не жалуюсь. А вот вы похудели.
- Заметно?
Не хотелось расстраивать его, и я сказал:
- Не очень.
Дядя Петя достал носовой платок, гулко высморкался.
- За собой по зеркалу не уследишь, но чуйствую - сильно исхудал. Раньше брюки впору были, а теперь висят. И в рубахе ворот - две шеи уместить можно. - Он помолчал и добавил: - Видно, скоро помирать.
- Бросьте,- возразил я.- Вы еще сто лет проживете.
Дядя Петя усмехнулся.
- Столько-то даже тебе не прожить. Покуда тебя только нервность беспокоит. А пройдут года, и война опять свой норов покажет: еще какая-нибудь хворь объявится.
- Врачи-то что вам говорят?
- Толкуют промеж себя, а мне - молчок. Сказали только, что операцию делать не берутся, потому как осколок к опасному месту передвинулся.
Я решил перевести разговор на другое и спросил:
- Сайкин и Козлов выписались?
Дядя Петя покрутил головой.
- И смех и грех с ними! Козлов следом за тобой выписался. Врачи не отпускали, но он настоял. Жена к нему прибегала, сказала, что его на должность выдвинули - начальником отдела кадров. Он долго соображал, какая по важности эта должность. Сайкин от зависти с лица менялся. Ведь он шофером на той же фабрике работает - сырье возит. Теперь Козлов ему начальство. Обещал навестить и не пришел. Сайкин совсем скис: лежит и молчит... Как ты выписался, койку твою убрали, а заместо Козлова глухонемого положили. Вот мы втроем и играли в молчанку.
- Невесело было,- посочувствовал я.
- Хуже некуда! Козлов, как узнал про должность, враз на себя солидность напустил. Стал все про политику рассуждать и сурьезно так, будто он министр или еще какой чин. Сайкин по сю пору его дожидается, а я враз сообразил - даже здоровкаться Козлов с ним перестанет.
Придет, к примеру, Сайкин печать на бланочек прибить, а Козлов схочет - впустит его в кабинет, а схочет - нет. Вот, вьюнош, что должностя с такими-то, как Козлов, делают.
- А я на неделе собирался навестить вас,- сказал я. - Извините, что раньше это в голову не пришло.
- Чего уж там, - пробормотал дядя Петя.- Вот Николай три раза приходил.
- Самарин?
- Он про все рассказывал. И про тебя.
- А нам даже не намекнул, что был у вас.
- Не любит он себя выставлять... Слышал или нет про его неприятность-то?
- Про награды, что ли?
- Про них.
- Ему жаловаться надо!
Дядя Петя вздохнул.
- Правду, вьюнош, найти - не луковицу очистить. Пока правду отыщешь, с ведерко слез прольешь, а то и поболе. Если бы я шибко грамотный был, то написал бы про Самарина.
- Куда?
- Куда надо. Может, и напишу... А я тебе письмецо принес,- сказал дядя Петя.- Она мне его еще вчера дала, когда с дежурства уходила.
Меня в понедельник обещались выписать, но задержка произошла. Главврач велел напоследок еще один снимок сделать, а электричества весь день не было. Только вечером дали, когда сестра-хозяйка домой ушла. Одежка моя у нее взаперти лежала. Вот и пришлось ночевать.
Я понял, от кого письмо, возбужденно проговорил:
- Давайте скорее!
Порывшись в одном кармане, дядя Петя стал рыться в другом.
«Вдруг потерял!» - испугался я.
- Вот оно.- Дядя Петя вынул сложенную записку. - Храброй эта Алия оказалась - я даже не ожидал.
В записке была всего одна фраза: «Завтра в семь жди меня у кинотеатра. Алия».
«Сбылось!» - пронеслось в голове.
- Чего она пишет? - спросил дядя Петя, не скрывая любопытства.
- Свидание назначила.
- Не обманываешь?
- Прочитайте.- Я протянул ему записку.
- Не надо, не надо... Чуйствую, не врешь.
Я посмотрел на свои сапоги, перевел взгляд на заштопанные в нескольких местах брюки и в первый раз в жизни по-настоящему пожалел, что у меня нет приличной одежды.
- Из обновок ничего не справил? - поинтересовался дядя Петя.
- Пока нет.
Опустившись на одно колено, дядя Петя открыл чемодан, вынул поношенные, но вполне приличные брюки.
- На-ка, примерь... По случаю купил - полгода назад. Хотел перешить, да все недосуг.
Я приложил брюки к себе.
- Да кто ж так мерит? - воскликнул дядя Петя. - За штанины возьми и раскинь руки.
Я так и сделал.
- В самый раз должны быть,- сказал дядя Петя.- А теперь сыми свои, а эти надень - такая примерка надежней будет.
От брюк пахло нафталином. Складки были отутюжены.
- А пинжак у Волкова попроси,- посоветовал дядя Петя.- Он хоть и пониже тебя, но в плечах вы одинаковые.
Я снова посмотрел на сапоги.
- Обувку добуду! - пообещал дядя Петя.- У Игрицкого спрошу - он большой размер носит, хотя и невелик ростом.
- Запой у него.
- Нету уже. Сегодня в городе встретились, когда с больницы шел. Постояли, поговорили. Душевный он человек, всегда первый поздоровкается, руку подаст - не то что другие.
Я вспомнил про собрание.
- Увольнять его собираются.
- Не болтай!
Я рассказал про разговор с Владленом.
- Знаю такого.- Дядя Петя вздохнул.- Парень он вроде бы ничего... Одно нехорошо - все время около начальства трется. В прошлом годе перед Курбановым хвостом вертел, теперь другим в глаза заглядывает.
Я пропустил это сообщение мимо ушей. Сказал:
- Между прочим, прохладно тут.
- Известное дело-подвал,- согласился дядя Петя и потер бок.
- Болит?
- Временами.- Пообещав принести обувку, он добавил: - Ступай, вьюнош, а я прилягу маленько - ослаб...
Журнал «Юность» № 7 июль 1976 г.
Верю
Trackback(0)
 |
Верю, часть 9
TrackBack URI for this entry
Subscribe to this comment's feed