|
Когда Волков включил лампочку, висевшую под самым потолком на коротком шнуре, я зажмурился - таким сильным был свет.
- Глаза режет,- пожаловался я.
- Зато светло. Лампочки сейчас дефицит. Я полгорода обегал, пока эту добыл. Раньше тут слабенькая висела. Вечером раскроешь учебник - буквы сливаются. А теперь хоть читай, хоть пиши.
При ярком электрическом свете комната показалась мне унылой. Отчетливо виднелись шероховатости на стенах, стершаяся краска в тех местах, к которым ребята, сидя на кроватях, прикасались затылками. В распахнутые окна проникал холодный воздух, и было слышно, как журчит в арыке вода.
- Днем душно, и от жары тупеешь, а ночью мураши высеиваются,- сказал Волков, сдерживая зевоту.
- Не выспался? - Самарин чуть заметно улыбнулся.
- Вчера поздно вернулся.
- Лучше бы читал побольше! За два месяца, что мы вместе живем, ты ни одной книжки не раскрыл. Раньше все брюзжал - темно. А сейчас-то что мешает?
- Времени не хватает, лейтенант,
- А на гулянки?
- На это всегда пожалуйста!
Самарин рассмеялся.
- Хороший ты парень, Волков, но бабник, каких белый свет не видел.
- Это точно! У меня своя теория: гулять и гулять, чтобы в старости было что вспомнить. А в охи да вздохи, в любовь, про которую в книжках пишут, я не верю.
- Напрасно,- сказал Самарин.
Я вспомнил Алию и воскликнул:
- Такая любовь существует!
- Правильно.- Самарин с интересом посмотрел на меня.
Послюнявив пальцы, Волков поправил челочку, хотя в этом не было надобности: аккуратная и маленькая, она лежала на лбу, словно приклеенная.
- Вы будущие филологи - натуры чувствительные. А у меня ум трезвый, математический.
Самарин нацепил на окна газеты. От легкого колебания воздуха они надулись, как паруса, зашелестели. На фоне потускневшего неба горы превратились из синих в черные. Журчание воды в арыке стало еще звонче - наступающая ночь рождала ту особую тишину, когда слышен каждый шорох и все привычное воспринимается иначе, чем днем.
В дверь постучали.
- Да-да,- сказал Самарин,- Войдите.
В комнату вошла девушка в байковом халате, заколотом на груди большой булавкой. Из-под него выглядывали щегольские сапожки. Волосы у девушки были огненно-рыжие, губы казались окровавленными от густого слоя помады, лицо блестело.
- Закурить не найдется, ребятишки? Перед сном, как всегда, тянет.
Волков достал самодельный алюминиевый портсигар с пронзенным стрелой сердцем, молча протянул его девушке.
- Махорка? - Девушка посмотрела на Самарина.- «Гвоздиков», лейтенант, нету?
- Кончились.- Он почему-то смутился.
- Обойдемся!
- Чем ты моську-то изукрасила? - обратился к ней Волков.- Блестит она у тебя, как сковородка после яичницы.
- Это у тебя, Волков, моська,- возразила девушка.- У меня, слава богу, лицо.
Я раздумывал - симпатичная эта девушка или нет. Ее лицо, несомненно, было приятным, но чрезмерно накрашенные губы, густой слой крема, резкие движения - все это отталкивало. Она перехватила мой взгляд:
- Ты и есть новичок?
- Познакомьтесь,- спохватился Волков.
Я назвал себя.
- Нина.- Девушка протянула мне руку, оказавшуюся неожиданно мягкой.
- Архипова,- добавил Волков.
- Значит, теперь нас, фронтовиков, четверо,- задумчиво произнесла Нина и, прикурив от поднесенной Самариным спички, жадно затянулась.
- Пока четверо,- сказал Волков.- Через год тут таких, как мы, навалом будет.
- Почему?
- Соображай! - воскликнул Волков.- Демобилизация в самом разгаре. Двадцать четвертый и двадцать пятый год еще не начинали.
- А тебя почему раньше отпустили?
- По Указу. Как имеющего два ранения и среднее образование.
Нина вопросительно взглянула на меня.
- Комиссовали,- сказал я.- Тяжелая контузия была.
- На инвалидности сейчас?
- Нет.
Я мог бы получить инвалидность. В госпитале мне об этом говорили не раз. Но я не считал себя инвалидом и поэтому не обратился во ВТЭК.
Нина потушила о каблук окурок, сунула его в консервную банку, заменяющую пепельницу. Когда за ней захлопнулась дверь, Волков процедил:
- Не нравится мне этот конь в юбке. Пьет, курит, ругается, как мужик. Я баб, которые на фронте были, не люблю: там они набирались всякой чертовщины и брюхатыми становились.
- Неправда,- возразил Самарин,- В моей роте сандружинница была - никаких шашней и воевала не хуже мужчин.
- Исключение!
Они стали пререкаться. А я рассказал про сандружинницу Олю - разбитную девушку с короткой стрижкой. Она тоже курила, не отказывалась от «наркомовских», не лезла за словом в карман и вообще казалась мне грубой. И я решил, что Оля плохо обрабатывает раны и вместо ласковых слов дерзит раненым. Так я думал до тех пор, пока меня не садануло в руку. Вначале я ничего не понял, только почувствовал - обожгло. Потом увидел кровавое пятно. Ткань на рукаве быстро пропитывалась кровью, пятно увеличивалось. Прислонившись к дереву, я с ужасом смотрел, как капает на влажные листья моя кровь. Хотелось кричать, но не было сил. Решил, что рана, должно быть, опасная и, ловя ухом шум удалявшегося боя, закрыл глаза... Я не заметил, откуда появилась Оля, начал соображать, только когда она, усадив меня на поваленное взрывом дерево, укрытое кустами, разорвала рукав и подула на рану.
Ее быстрые, ловкие пальцы ощупали предплечье, и я сразу почувствовал облегчение. И совсем ободрился, когда Оля произнесла своим хрипловатым голосом: «Ничего страшного, родненький! Кость цела. Полежишь в медсанбате две недельки - и назад.- Она вывела меня на безопасное место, ласково спросила: - Дойдешь?»
Пробыл я в медсанбате, как и предсказала сандружинница, ровно две недели. А когда возвратился, Оли уже не было - она погибла накануне.
Вместо нее прислали пожилого, медлительного сержанта, у которого были не руки, а ручищи. Глядя на него, я вспоминал Олю и тихо горевал.
- И все-таки война не женское дело! - воскликнул Волков.
- Это уже другой вопрос,- ответил Самарин.- Свой вклад в общее дело наши женщины внесли. И какой вклад! Шахтеры - тоже не женская профессия. Я в Горловке в госпитале лежал и видел женщин-шахтерок.
- Женщина - существо нежное, и вдруг с кайлом и лопатой,- продолжал Волков.
- А что было делать? Только наши женщины способны на такое. Вспомни: «В игре ее конный не словит, в беде не сробеет, спасет: коня на скаку остановит, в горящую избу войдет».
Волков поднял руки:
- Сдаюсь! Филологов не переспоришь - у них голова цитатами набита. Это, как тяжелая артиллерия, действует.
Вошел Гермес. На лице блуждала улыбка, глаза сияли.
Волков воскликнул с шутливым трагизмом:
- Еще одна жертва любви! Мир никогда не узнает великого математика, каким мог бы стать Гермес Дурдыев.
- Почему? - Гермес поморгал.
- Перед твоим приходом я доказывал филологам, что математики - люди с трезвым умом. А ты...
- Что я?
- Взял и влюбился!
- Перестань балаганить.- Самарин прошелся по комнате.- У Гермеса сегодня, может, самый счастливый день в жизни, а ты, Волков, все портишь.
- Что думаю, то и говорю,- проворчал тот.
- Не всегда это надо делать! - отрезал Самарин. И добавил: - Давайте спать, ребята, уже без десяти двенадцать...
Прошло всего полдня, как я очутился в этой комнате, а мне казалось - живу тут вечно. Я даже Гермеса перестал называть про себя пижоном, потому что понял: он оделся во все самое лучшее «по уважительной причине». Я бы тоже, собираясь на свидание, принарядился, если бы было во что.
Но, кроме ветхой гимнастерки, хлопчатобумажных армейских брюк с заплатой на самом видном месте, стоптанных кирзовых сапог да скомканного носового платка, служившего в случае необходимости и полотенцем, у меня ничего не было, и я подумал, что теперь, получив стипендию, надо будет купить хоть телогрейку: скоро начнутся холода, правда, не такие, как в Москве, но все же, должно быть, ощутимые, и в одной гимнастерке при всем желании не проходишь, а если придется встретиться с Алией (мне почему-то казалось, что мы обязательно встретимся), то со стыда сгоришь, представ перед ней в таком, как сейчас, виде.
Расстилая на жестком матраце пахнущие прачечной простыни, я сказал сам себе, что ребята, с которыми отныне я буду жить,- «на большой» и, наверное, выделил бы среди них Волкова, если бы тот не был драчуном: он покорил меня своей прямотой, раскованностью.
Перед Самариным я пока что робел, как всегда робел перед офицерами. Началось это еще в запасном полку, где я осваивал военную науку.
Там офицеры пресекали все попытки подружиться с ними, строго наказывали за малейшее упущение.
Очутившись на фронте, я не смог перебороть в себе то, что вдолбили мне в запасном полку. Во время задушевных бесед с лейтенантом Метелкиным смущался, часто отвечал невпопад и даже, к его удивлению, вытягивался: в запасном полку, видимо, переусердствовали.
Гермесу я теперь симпатизировал, потому что он тоже был влюблен. Это сближало меня с ним, делало нас вроде бы сообщниками.
Захотелось вызвать его в коридор и сообщить по секрету о существовании Алии. Но потом решил, что Гермес еще мальчик, что его любовь к туркменочке, должно быть, просто увлечение, а я уже познал женщину.
Это случилось совсем недавно, на Кавказе. И я, наверное, решил перебраться через Каспийское море не только потому, что на Кавказе было и голодно и холодно, но и потому, что там все напоминало мне ту женщину. Возникло ее лицо: морщинки на лбу, глаза васильковой синевы, и я вдруг ощутил вину перед Алией.
Я позавидовал Гермесу: он светлый парень, и свою туркменочку будет вспоминать даже тогда, когда чувство или угаснет само по себе, или его оставят, или он оставит, но, встречаясь с другой, забывая обо всем на свете, все же иногда станет вспоминать Ее.
Женщина, с которой я сблизился на Кавказе, была моей первой настоящей любовью; до тех пор я просто влюблялся, как влюбляются все, достигнув возмужания. Еще год назад мне казалось: «нравится» и «люблю» - одно и то же... Нелегкой была моя первая любовь. Я страдал, мучился, когда на мою любимую глазели мужчины. Она была очень красивой, та женщина. И хотя ходила в тяжелых мужских сапогах, в ватнике, от ее прекрасного лица невозможно было оторвать взгляд. Я любил, сжав ладонями это лицо, подолгу смотреть в глаза васильковой синевы. Они то смеялись, то становились такими грустными, что я чуть не задыхался от душевной боли.
Я стал вспоминать, сколько раз виделись мы за полгода, и получилось, что встречались мы всего пять раз и всегда украдкой - так хотела она.
Все это осталось в моей памяти. Непередаваема была радость, которую испытывал я; непередаваемо чувство горечи, когда мы прощались, чтобы встретиться неизвестно где и через сколько дней. А потом мы расстались. Она сказала, что встретила самостоятельного человека - не такого, как я.
Еще на «Узбекистане» я думал с надеждой: «Скоро ни боли не будет, ни тоски».
И теперь вдруг понял: знакомство с Алией лишь приглушило боль.
Журнал «Юность» № 7 июль 1976 г.
Верю
Trackback(0)
 |
Верю, часть 5
TrackBack URI for this entry
Subscribe to this comment's feed