|
Принят был я в институт до обидного быстро. Директор - молчаливый, малоподвижный азербайджанец с орлиным носом - попросил написать заявление и, не читая его, начертил на уголке: «Зачислить на литфак». В отделе кадров я заполнил анкету, настрочил автобиографию, уместившуюся на одной стороне тетрадного листа, получил продуктовые и промтоварные карточки и направился в общежитие.
Комната была большая, квадратная, с двумя окнами. Слева от окон - через несколько сотен метров - начинался город, справа и прямо простиралось однообразно-унылое плато, изрезанное арыками. Вода поступала с окутанных туманной дымкой гор. Прежде чем попасть в город, она пробегала под палящим солнцем не один десяток километров, но оставалась такой же холодной, как и родившие ее ледники.
Когда, нагнувшись, я стал пить эту воду, то от холода свело скулы. Два глотка освежили меня, усталость сняло, как рукой, и я подумал тогда, что, должно быть, вода эта целебная.
И вот сейчас, стоя посреди комнаты под обстрелом трех пар глаз, я вспоминал воду из арыка - от волнения снова пересохло во рту.
Обещав принести попозже постельное белье, кастелянша привела меня в комнату на первом этаже и оставила один на один с тремя парнями, самому старшему из которых было на вид лет двадцать пять. В хромовых сапогах с чуть приспущенными голенищами, в синих галифе, в суконной гимнастерке, опоясанной потертым командирским ремнем, он производил впечатление самостоятельного, решительного человека. На его выгоревшей гимнастерке виднелись маленькие дырочки, обметанные мелкими стежками, и темные, похожие на заплаты пятна - следы, орденов. Бывший офицер, решил я. И не ошибся. Два других парня называли этого человека то лейтенантом, то Николаем, то обращались к нему по фамилии. «Самарин»,- запомнил я.
Второй, Волков, был моложе Самарина года на четыре, и тоже в обмундировании, но только в хлопчатобумажном, какое выдавалось солдатам и младшему комсоставу. На груди у этого парня позвякивали две «Славы» второй и третьей степени и медаль «За победу над Германией».
Третий обитатель комнаты выглядел моложе всех, в том числе и меня,- это сразу бросилось в глаза. Он то и дело снимал пальцами невидимые пушинки с коротковатого пиджака и лоснящихся брюк. «Пижон»,- подумал я. Самарин и Волков называли его Гермесом, и я никак не мог понять - имя это или прозвище.
По внешности и манерам парни резко отличались друг от друга. У бывшего лейтенанта были светлые волосы, помятое, словно после тяжелой болезни, лицо. Говорил Самарин мало, но уж если вставлял слово, то всегда к месту. Он понравился мне своей сдержанностью. Чувствовалось, что бывший лейтенант многое пережил, передумал.
Волков не лез за словом в карман, часто употреблял крепкие выражения, привычные для солдатского уха, но вряд ли уместные тут, в общежитии пединститута. Был он черноволосый, с аккуратной челочкой на выпуклом лбу, с дерзким взглядом, крупными, но реденькими оспинками на лице.
У Гермеса сквозь смуглоту азиатского лица проступал юношеский румянец.
Бросая на меня взгляды (Самарин только косился, Волков посматривал с нагловатой бесцеремонностью, Гермес изучал украдкой), парни продолжали прерванный моим появлением разговор.
Я не понимал, о чем идет речь, и не старался понять, потому что сильно волновался, никак не мог поверить, что я - студент. Потом Волков спросил:
- Нашего полку прибыло?
Я кивнул. Волков перевел взгляд на Самарина, произнес с грубоватым смешком:
- Фронтовик, а устава не знает. Гаркни-ка на него, лейтенант, чтоб доложился, как положено!
- Перестань.- Самарин поморщился. Повернувшись ко мне, попросил: - Расскажи, если не секрет, кто ты и откуда.
Я рассказал. Ничего не утаил, только чуточку смягчил наиболее неприглядные обстоятельства моей жизни за последние полгода. Моя откровенность Самарину понравилась.
- Теперь и познакомиться можно.- Он протянул мне руку. Она оказалась тяжелой, будто отлитой из свинца, хотя бывший лейтенант был среднего роста, даже ниже.
Волков назвал себя и добавил:
- Для хороших людей я просто Мишка. Но им,- он кивнул на Самарина и Гермеса, - мое имя почему-то не нравится. - Фамилия тебе больше подходит,- заметил Самарин.
Пожимая мне руку, Гермес торопливо объяснил:
- Мой папочка в греческую мифологию влюблен, поэтому и выбрал мне такое имя. А фамилия моя Дурдыев, я наполовину русский, наполовину туркмен.
- Отец у него туркмен,- уточнил Волков.
- Да, да,- по-прежнему торопливо произнес Гермес.- Он пятнадцать лет в Краснодаре жил, там и женился. А сейчас в Чарджоу работает.
- Большой начальник! - сказал Волков.
- Не такой уж большой,- возразил Гермес.- Всего-навсего управляющий трестом.
- В переводе на армейскую должность - это командир полка,- сообщил Волков.
Гермес улыбнулся, явно довольный таким сравнением.
- Официальная часть окончена! - Волков по-свойски подмигнул мне.- Признавайся, жрать хочешь?
Я хотел сказать «нет», но сказал «да».
- Солдат всегда солдат! - провозгласил Волков и стал собирать на стол.
Кроме круглого стола с намертво прилепившимися к его поверхности газетными лоскутками, в комнате было четыре стула, одна табуретка и пять кроватей; две заправлены так, что самый въедливый старшина не придерется, а на третьей (около нее стоял раскрытый чемодан) валялась разбросанная одежда. На остальных кроватях ничего не было - даже матрацев. Грубо сваренные, уложенные крест-накрест металлические полосы, тронутые ржавчиной, напоминали решетку на окнах «губы», где мне пришлось в самом начале службы отсидеть пять суток за нарушение дисциплины. Около двери стояла обшарпанная тумбочка - одна на всех. На подоконнике лежала стопка пожелтевших газет с маленькими дырочками на углах. Занавесок не было, и я понял, что на ночь окна закрываются самым простым способом - этими газетами. Возле тумбочки хлопотал Волков.
- У тебя, как я скумекал, ни «сидора», ни чемодана? - обратился он ко мне.
Я смутился. Самарин негромко сказал:
- Перестань.
- Чего перестань? - огрызнулся Волков.- Выбрали старшиной - слушайтесь. Я ведь не просто так спросил, а сообразить хочу, что и как.
Мне стало неловко. И тут я вспомнил о продуктовых карточках, торопливо выложил их на стол:
- За сегодняшний день хлеб еще не получен!
- Получим,- сказал Волков.
Самарин покосился на тумбочку.
- У нас осталось... это самое?
- А то как же! - откликнулся Волков.- Каждому граммов по семьдесят достанется.
- Я пить не буду,- поспешно произнес Гермес.
- Выпей,- посоветовал Волков.- Девушкам нравится, когда от парней табаком и вином пахнет.
Гермес опаздывал на первое в своей жизни свидание с одной симпатичной туркменочкой, как чуть позже объяснил мне Волков. Пить он отказался. Побросал в чемодан одежду, задвинул его под кровать, кое-как поправил постель и умчался.
Мы остались втроем. Волков принес помидоры, нарезал хлеб, плеснул в кружки.
- Учти,- предупредил меня,- чистый спирт.
Я сразу захмелел. У Самарина и Волкова порозовели лица. Война еще была свежа в памяти, и мы, одурманенные вином, стали вспоминать фронт.
Больше всех говорил Волков, рассказывал он только смешное; а перед моими глазами почему-то вставало самое мрачное. Самарин помалкивал. Потом вдруг с горечью произнес:
- Завидую вам, ребята,- с наградами вы. А у меня ни одной!
Я удивился. Самарин кашлянул, расстегнул ворот.
- После Победы это случилось. Нашкодил мой солдат с одной фрау - на всю дивизию опозорил. Его - под трибунал, а меня лишили всех наград и в запас.
- Ты никогда не рассказывал об этом! - воскликнул Волков.
- А теперь вот решил.- Самарин повозил вилкой по опустевшей тарелке.
- Гляжу,- продолжал Волков,- дырочки на гимнастерке есть, а орденов не носишь. Все хотел спросить, почему, да не решался.
Мне не терпелось узнать, какие награды были у Самарина, и я, не скрывая любопытства, спросил.
- «Александра Невского»...- начал перечислять он.
- Ого! - Волков округлил глаза.
- ...«Звездочка», - продолжал Самарин, - «Отечественная» с серебряными лучами...- «Второй степени»,- отметил про себя я, - ...и две медали.
- За города? - поинтересовался Волков.
- Боевые. За города не в счет.
- Отхватил! - с уважением произнес Волков.- Чего же в лейтенантах держали? Запросто могли бы еще по две звездочки на погоны шлепнуть.
Самарин усмехнулся.
- Недолюбливало меня начальство.
- Однако ж награждали,- сказал я.
- Приходилось.- Самарин потрогал дырочки на гимнастерке, поморщился.- Мою роту всегда в прорыв бросали.
- Несправедливо с тобой поступили,- посочувствовал я, хотя полной уверенности, что это так, у меня не было: за недостойное поведение наказывали строго и, если «отличался» солдат, то, как правило, попадало и командиру.
- Несправедливо,- откликнулся Волков.
Я посоветовал Самарину жаловаться.
Волков покачал головой:
- Вряд ли поможет.- Он схватил фляжку, вытряхнул из нее остатки - несколько капель,- выругался.- Кончились, братва, те денечки, когда женщины и девушки нас с цветочками встречали и, как сказал кто-то, «в воздух чепчики бросали»! Меняются люди - даже фронтовики. Было у меня четыре друга, тоже сержанты. Перед демобилизацией мы, как водится, адресами обменялись, пообещали писать и в гости ездить.
Письма сочинять я не мастак. Они, видать, тоже. После армии я почти год работал и в десятый класс ходил, чтобы освежить в памяти все, что подзабылось. Вспомнил и алгебру, и геометрию; решил на физмат поступить. В нашем городе - ни одного института. Собрался в Ашхабад - никогда в Средней Азии не был, а хотелось.
По дороге надумал дружков-сержантов навестить.
Приехал к одному. Живет, как царь. За год брюшко отрастил. Сели мы за стол. Интересуюсь: «Где работаешь? Что делаешь?» Вижу - жмется.
А когда в бутылках ни капли не осталось, он признался, что спекулирует: купит за пятерку, перепродаст за червонец. Стал я его совестить, разругался с ним - и на вокзал. К другому приехал. Общая квартира: кроме него, еще три семьи. Жена. Младенец в качке. Комнатенка маленькая. Выставил он угощение. Я привык громко говорить и обо всем, что не нравится мне, открыто. Он на дверь косится и палец к губам жмет: тише, мол. Чего спрашиваю, боишься? Оказалось, живет в их квартире какой-то мерзавец, под дверью подслушивает. Я вызвался с ним потолковать. Друг мне на грудь кинулся:
«Погубишь!» На фронте он даже пулям не кланялся, а мерзавца испугался... К двум другим я не поехал - хочу сохранить их в памяти, какими они на фронте были,- Волков помолчал.- Мне про одного хмыря рассказывали, который даже жене в постели речи толкает и лозунгами говорит.
Самарин улыбнулся.
- Кто рассказывал? Жена?
- Неважно кто. - Волков не стал вдаваться в подробности.- Но больше всего, братва, меня бесит, что фронтовикам сейчас очень мало привилегий. Месяца три назад - это еще дома было - позарез понадобилась мне справка. Пошел в домоуправление. Открываю дверь - деятель сидит: ряшка - во, пузо - тоже. Так, мол, и так, говорю, справка нужна. Он, собака, даже глаза не поднял: «Завтра зайдите». Начал я права качать. Деятель надулся, как индюк: «Я, дорогой товарищ, между прочим, тоже воевал». Понял - врет. А как докажешь, когда на нем китель с дырочками для орденов, на толкучке, видать, купил, сволочь. Потребовал я у него военный билет - поозоровать решил.
Он милиционера кликнул-как раз рядом пост находился. Постовой фронтовиком оказался - даже внушения мне не сделал. Вышел я и услышал, как тот деятель стал разоряться. На милиционера кричал. На фронтовика!
- Фронтовики фронтовикам рознь,- сказал Самарин.
- Верно,- легко согласился Волков.- И пьяницы среди нас водятся и попрошайки. Но сами посудите, братва, что человеку делать, если вместо ног у него тележка на подшипниках, а пенсия с гулькин нос?
Самарин усмехнулся:
- Дядю Петю вспомни.
- Паисия Перфильевича? - воскликнул я.
Бывший лейтенант нахмурился.
- Никогда не называй его так.
- Знаю! Я в больнице с ним познакомился - в одной палате лежали.
Волков перевел взгляд на Самарина:
- Продолжай, лейтенант.
Тот задумался. Его глаза потеплели, складки на лице разгладились.
- Дядя Петя весь израненный - еле-еле душа в теле. Однако ж не попрошайничает и не напивается до омерзения, хотя это дело,- Самарин щелкнул себя по шее,- любит не меньше нас.
- Дядя Петя - человек,- задумчиво произнес Волков.- И ты, лейтенант, человек! Я хоть и не воевал с тобой, но представляю, как тебя братва уважала.
Самарин пробормотал:
- А свинью подложили.
- В семье не без урода,- возразил Волков.
Посмотрев в окно, воскликнул: - А вон и Варька!
Я тоже посмотрел в окно. По дороге, обложенной кирпичиками, вышагивал с важным видом парень с бабьим лицом. На нем была парусиновая блуза, застегнутая на все пуговицы. Жесткий воротник вдавливался в жирный подбородок.
- Он и есть Варька,- пояснил Волков.
- Прозвище? - поинтересовался я.
- Конечно. По анкете этот гражданин Владлен или Вадик, как он сам себя называет. Варькой мы его окрестили.
- Ты,- уточнил Самарин.
- Я, - охотно подтвердил Волков.
Стремясь разглядеть парня получше, я подошел к окну. Самарин и Волков встали рядом. Парень увидел нас, помахал рукой, направился к нам.
- Сейчас отведу душу,- Волков оживился.
- Не связывайся,- посоветовал Самарин.
- Извини, лейтенант, не могу! Как увижу этого типа, язык чешется.
- Хорошо, что не руки.
- Руки тоже! - Волков сунул их в карманы.
Подойдя к нам, парень кинул на меня взгляд:
- Новенький?
- Старенький, Владлен, старенький, - ответил Волков.- Огни и медные трубы прошел, как и мы... Еще вопросы будут?
Нижняя губа у парня оттопырилась.
- Чего ты все время хамишь мне, Волков?
- Тебе мерещится, дорогой мой, что я хамлю,- не скрывая насмешки, произнес Волков.
- Я уважаю фронтовиков,- сказал парень.-
Мой свояк тоже воевал.
- Сам-то ты с какого года?
- С двадцать шестого.
- Одногодки.- Волков кивнул на меня.
Парень вздохнул.
- Меня по болезни не взяли.
- По какой такой болезни?
- С сердцем что-то.
- Врешь!
- Справку могу показать... Зря ко мне придираешься. Я про вас везде говорю: фронтовичкам все в первую очередь. Скоро новые тумбочки привезут - десять штук. Вам - три.
- Почему три? - возмутился Волков.
- Дурдыеву эта останется.- Парень показал рукой на обшарпанную тумбочку.
- Себе, небось, новую притащишь?
- Зачем она мне,- лениво откликнулся парень.
- Уверен, новую! А чем ты лучше Гермеса? - Волков все повышал голос, но рук из карманов не вынимал.
- Я - активист,- вдруг сказал парень.
Волков фыркнул:
- Давно ли сделался им?
- Ты, Волков, только поступил в институт, а я уже на втором курсе. Меня даже в профком собираются выдвинуть.
- Не пойдет! Мы Самарина изберем.
Парень замотал головой.
- Не получится.
- А ну выкладывай, почему! - Волков вынул руки из карманов.
Парень покосился на тяжелые, как гири, кулаки.
- Самарин по анкетным данным не пройдет.
- Что-о?
- Прекрати.- Самарин поморщился. Он всегда морщился и произносил «прекрати» или «перестань», когда ему что-нибудь не нравилось.
Волков чертом взглянул на лейтенанта, куснул посиневшую от гнева губу, повернулся к парню:
- Знаешь что, Варька...
- Это ты мне?
- Тебе, тебе...
- Родители, между прочим, меня Владленом назвали.- Парень произнес это с одышкой. Показалось, он насильно выпихивает из себя слова; на его бледном, отечном лице появились капельки пота.
- А я тебя в Варьку перекрестил!
- Псих ты - вот кто.
Волков тотчас перемахнул через подоконник, двинул Владлена в челюсть.
Тот покачнулся, испуганно посмотрел на обидчика, попятился и быстро-быстро скрылся за углом. «Зачем же ты так?» - хотел сказать я Волкову, но меня опередил Самарин.
- Силу показываешь? - с осуждением произнес лейтенант.
- А чего он обзывается!
- Сам же вызвал его на это.
- Сам, сам,- проворчал Волков. Чувствовалось, что его начинает заедать совесть...
Журнал «Юность» № 7 июль 1976 г.
Верю
Trackback(0)
 |
Верю, часть 4
TrackBack URI for this entry
Subscribe to this comment's feed