|
Гермес приехал на следующий день рано утром. Спросонок я услышал бабаханье в дверь, возбужденно-радостный вопль:
- Подъем!
Я и Самарин проснулись одновременно. Как всегда случается в спешке, щеколда не поддавалась, и мы, чертыхаясь вполголоса, долго возились у двери, мешая друг другу. А Гермес продолжал орать, сотрясая дверь ударами каблука:
- Открывайте же!
Мы отжали щеколду ножом, и он, оставив в коридоре вещи, влетел в комнату. Затормозив около стола, круто обернулся, бросился к нам, раскрыв объятья.
- Полегче, полегче,- сказал Самарин, отстраняясь от Гермеса.- Можно подумать, что ты сто тысяч выиграл.
- Женюсь! - объявил Гермес. - Ровно через год - так отец обещал. Вначале он ни в какую, а мать сразу сказала: пусть.
За два месяца, что мы не виделись, он возмужал - раздался в плечах, вырос. Брюки стали коротковаты, белая рубаха с закатанными рукавами плотно облегала мускулистую грудь.
- Тебя и не узнать,- сказал Самарин, с удовольствием окидывая Гермеса взглядом.
- Поправился, да?
- Крепким стал.
Гермес кивнул.
- Раньше ребята мне проходу не давали, а теперь... Недавно один стал задираться. Я струхнул, но виду не подал. В общем, поговорил с ним.
- При помощи кулаков?
- Пришлось.
- Ты не очень-то... Кулаки не аргумент.
- Понимаю,- сказал Гермес, и, ойкнув, помчался в коридор за вещами. Внес огромный чемодан, перевязанный крест-накрест веревкой, волоком втащил мешок, от которого исходил приторный запах подгнивших фруктов. Затем в комнате появилась корзина, накрытая запорошенной пылью тряпкой, после нее - торба, потом - два увесистых свертка в газетной бумаге.
- Даешь! - сказал Самарин.- Как тебе удалось дотащить все это?
- Пришлось фаэтон нанимать,- объяснил Гермес.- Тридцатку содрали.
- Дороговато,- решил я.
- А что было делать? В камеру хранения это,- Гермес пнул ногой мешок,- не принимают, знакомых на вокзале - никого, вот и выкручивайся!
- Мог бы телеграмму послать - мы бы встретили.- Самарин продолжал улыбаться, поглядывая на Гермеса.
- Мать то же самое советовала. Но я решил нежданно-негаданно нагрянуть.
Самарин подошел к окну, аккуратно снял с гвоздиков газеты, сладко зевнул.
- Который теперь час?
- Должно быть, около восьми,- сказал Гермес.- Поезд пришел ровно в шесть сорок.
Самарин надел брюки, присев на край постели, натянул сапоги, перекинул через плечо полотенце.
Гермес разделся до пояса, и мы пошли умываться. Самарин подбросил ладонью хоботок умывальника, чертыхнулся.
- Опять воды нет! Как не стало дяди Пети - весь наш быт кувырком.
На несколько секунд мы затихли, словно увидели дядю Петю. Я вспомнил его лицо, добрые морщинки у глаз и почувствовал: сжалось сердце.
Самарин принес ведро воды - она поступала в дворовую колонку прямо из арыка,- и мы, брызгая на зацементированный, никогда не просыхающий пол, стали умываться над раковиной, длинной и узкой, похожей на два сдвинутых корыта. Тело Самарина было белым, и я подумал, что ему, видать, не пришлось понежиться на солнышке. Когда мы вернулись в комнату, спросил, как он провел каникулы. Ответил Самарин не сразу. Надел гимнастерку, опоясался ремнем. Засунув под него пальцы, расправил складки.
- Интересуешься, как я провел каникулы? Вкалывал в лесхозе!
- В лесхозе?
- Командир моего взвода там директором. Еще прошлой осенью приглашал погостить. Три дня я баклуши бил, а потом взял и устроился лесорубом.
Командир взвода вначале все сокрушался, предлагал другую работу - полегче, а я решил: пан или пропал. Короче говоря, теперь мы обеспечены хлебом насущным минимум на три месяца.
Я посмотрел на руки Самарина. Они были в мелких ссадинах; с затвердевшими мозолями.
- Из одежды купил себе что-нибудь?
- Кое-что.
- А я только куртку привез - из старого пальто перешили.
- Ничего,- утешил Самарин.- Постепенно приоденешься. С промтоварами все лучше и лучше становится. Раньше на весь лесхоз один ордер выдавали, теперь - пять.
- Говорят, скоро карточки отменят,- сказал Гермес.
- Пора,- добавил Самарин.
Мы помечтали, как хорошо будет, когда отменят карточки. Об отмене карточек поговаривали еще в сорок пятом, а сейчас кончалось лето сорок седьмого; жизнь улучшалась, но не так быстро, как этого хотелось.
Я вдруг вспомнил, что после института Самарин решил работать в таежном поселке.
- Небось, и школу себе присмотрел?
Он молча улыбнулся, а я подумал: «Наверное, так оно и есть».
Гермес начал распаковывать вещи. Даже Самарин, всегда невозмутимый, присвистнул, когда тот извлек из мешка баранью ногу, обернутую пропитанной салом бумагой. Понюхав баранину, Гермес объявил:
- Надо поскорей съесть.
- Съедим! - обнадежил я: при виде бараньей ноги у меня потекли слюнки.
Кроме баранины, больших и маленьких дынь, яблок и других фруктов, Гермес привез много-много лепешек, величиной с хорошую сковородку, и очень скоро наша комната стала напоминать продовольственный склад: всюду - на полу, на столе и на подоконниках - лежало съестное, источая сногсшибательные запахи.
- Давайте рубать! - не выдержал я.
Гермес поддержал меня, и мы, освободив часть стола, дружно налегли на баранью ногу.
Волков пришел во второй половине дня, когда спала жара. И не влез в окно, как раньше,- вошел в дверь.
- Ба, ба, ба! - встретил его Гермес и кинулся обниматься.
Самарин молча стиснул Волкову руку.
- Заждались! - Я улыбнулся во весь рот.
- Дела...- сказал Волков
- Слышали про твои дела...
- Скоро, братва, папашей стану.- Волков выдавил из себя смешок.- Я говорил ей и сейчас говорю: аборт сделай, пока время не ушло, а она - ни в какую.
- Запрещено же это,- напомнил я.
- Чихать я хотел на запреты! - воскликнул Волков.- Я так считаю: хочет человек ребенка - пусть, не хочет - его воля.
- Она же хочет,- сказал Самарин.
Волков вздохнул.
- В этом вопросе, братва, у нас полная несогласованность.
Я представил Волкова отцом, увидел его с ребенком на коленях и улыбнулся
- Она, судя по всему, тебя по-настоящему любит,- сказал Самарин.
- Это так,- подтвердил Волков.
- И, видать, с характером,- подумал вслух я.
- Чего, чего, а этого ей не занимать.- В голосе Волкова прозвучала гордость.
- Кстати,- сказал вдруг Самарин, обращаясь к Волкову,- ты где работаешь-то?
- В пекарне! Каждый день буханку имею. Завтра вам принесу.
- Вот как! Сколько же в этой пекарне человек работает?
- Сотни полторы, наверное. А что?
- Выходит дело, каждый день полторы сотни буханок - как вода в песок?
- Брось, лейтенант! - Волков с грохотом отодвинул стул.- Быть у воды и не намокнуть?
- Эх, Волков, Волков! - сказал Самарин.- Смотри, не скатись.
- Ты о чем, лейтенант?
- Не прикидывайся! Вспомни-ка, как осуждал дружка-сержанта, который покупал за пятерку и перепродавал за червонец.
Волков смутился.
- Жить-то надо.
- Надо. Только честно.
- Это легко сказать,- тотчас возразил Волков.- Вот ты, к примеру, чего нажил, что имеешь? Кого-кого, а тебя-то жизнь поломала.
- Ты про это? - Самарин притронулся к дырочкам на гимнастерке.
- Хотя бы!
Против этого трудно было возразить, но мне хотелось, чтобы лейтенанту вернули его награды, и я верил, что рано или поздно это сбудется
- Про что спор, ребята? - В комнату в сопровождении Нинки вошел Курбанов. Вместо темного шевиотового костюма, в котором он постоянно ходил, на нем были полотняные брюки и такая же куртка с узким стоячим воротником, застегнутым на крючок. Он пожал нам руки, застучал палкой, отыскивая свободный стул.
- Сюда.- Нинка подвела его к табуретке.
- Так про что же спор, ребята? - повторил Курбанов.
Самарин обвел нас взглядом, усмехнулся.
- Волков вот в пекарню поступил. Похвастал: каждый день буханку будет иметь. А она на базаре - сотня.
Курбанов помолчал.
- Трудно нам пока живется, ребята.
- Правильно! - подхватил Волков.
- Не торопись,- остановил его Курбанов и стал говорить про неурожай в России, напомнил, что бывшие союзники сейчас крутят-вертят, что Черчилль не так давно речь сказал, в которой что ни слово - против нас выпад; но еще не позабылось и никогда не позабудется, как он распинался в своем уважении к советскому народу и прочие чувства изливал, слезные письма присылал Верховному, когда у них в Арденнах полный швах получился, теперь же воду мутит, американцев на нас натравливает, а они атомной бомбой похваляются; но уже разговоры пошли, что будет и у нас эта самая бомба, так что пусть бывшие союзнички не очень-то. А пока ремешки приходится стягивать, потому что атомная бомба и прочая оборона - не копейки и не рубли, а миллиарды. Если бы не такой оборот, то эти бы деньги на мирные цели пустили, и тогда, конечно, жизнь враз улучшилась бы; но на нет, как говорится, и суда нет, не такое вынесли, сейчас еще ничего, жить можно.
- Так-то оно так,- процедил Волков.- Но...
- Сам решай, как жить,- перебил его Курбанов.- Ты не младенец, нянька тебе не требуется.
Самарин одобрительно кивнул. Волков вздохнул, стал мотаться по комнате.
- Зря ушел из института,- сказал ему Курбанов.
- Только и слышу: зря, зря! - с раздражением произнес Волков.- Даже Таська про это твердит.
Нинка задумчиво сидела у окна. Вдруг она быстро встала, отошла.
- Жилин приехал,- сухо объявила она.
Волков подошел к окну, удивленно произнес:
- И Варька с ним. Центнера по два на себе тащат.
- У Гермеса тоже тяжелые вещи были,- напомнил я. - Гермес - это Гермес, а Жилин и Варька - это Жилин и Варька! - отрубил Волков. Сложив руки рупором, крикнул: - Эй, смотрите не надорвитесь!
- Не балагань - предостерег Самарин.
Я многое отдал бы за то, чтобы в нашей жизни не было ни Владлена, ни Жилина, ни таких, как Сайкин и Козлов. Я мог понять Игрицкого, потому что он был болен, но Варьку и Жилина - никогда. За лето я почти не вспоминал о них, и вот теперь, увидев их, ощутил острую неприязнь. Я все еще продолжал жить теми мерками, которые приобрел на фронте, я только вживался в мирную жизнь, оказавшуюся совсем не такой, какой она представлялась мне на переднем крае.
Посмотрев на своих товарищей, я сказал сам себе: «В себя верю. В хороших людей верю. В добро и справедливость верю. И всегда буду верить в это, потому что хороших людей, добра и справедливости в жизни больше, чем подлости, гадости, лжи»...
Впереди были новые испытания, но я не представлял, какие...
(Конец первой книги)
Журнал «Юность» № 7 июль 1976 г.
Верю
Trackback(0)
 |
Верю, часть 18
TrackBack URI for this entry
Subscribe to this comment's feed