Волкову нравилось быть нашим старшиной.
Но иногда ему словно вожжа попадала под хвост - он начинал выламываться.
- Опять мне на базар идти? - брюзжал Волков.- Что я, нанялся? Пускай кто-нибудь другой сходит.
Мы с Гермесом наперебой упрашивали его. Самарин не обращал внимания на эти штучки-дрючки.
- Все! - орал Волков.- Теперь поочередно ходить будем! - И было непонятно: всерьез он говорит или только пугает нас.
Виртуозно выругавшись напоследок, Волков все-таки отправлялся на базар, по-бабьи нацепив на руку корзину - широкую, как лохань, потемневшую от старости, но все еще прочную. Эту корзину он очень берег, говорил, что с ней ходила на базар мать, умершая в одночасье перед его возвращением с войны. Она работала кассиршей в проммаге, всю жизнь, так говорил Волков, считала чужие деньги, своих недоставало: отец погуливал, домой приносил мало.
- Я, видать, в него,- не то в шутку, не то всерьез сообщал Волков.
О смерти матери он узнал в день приезда, когда навстречу выбежала сестра, радуясь его возвращению и рыдая одновременно.
- Кроме этой сеструхи, у меня, теперь никого нет,- часто говорил Волков.- Но она, сеструха, тоже отрезанный ломоть. Замуж, соплячка, вышла. Я не поверил, когда узнал, что у нее парень есть. На фронт уходил - она еще малолеткой была. Так и продолжал относиться к ней. Увидел хахаля под окнами - погнал. Она - в рев. Так слезы лила, что сыро стало. А я одного боялся: задурит ей голову, попользуется - и в кусты. Стал с подходцем объяснять, что и как, свои дела вспоминал, хотя, конечно, не докладывал ей про них. А она свое: «Все равно встречаться буду!» Распсиховался я, хотел ремнем стегануть ее по заднице, но вдруг понял: уже не малолетка она. Сказал: «Черт с тобой - гуляй!» А сердце все ж болело. Когда сеструха из кино или с танцев долго не возвращалась, места себе не находил. Решил потолковать с тем парнем по-свойски, да не успел: он сам пришел - с бутылкой. Так, мол, и так, сказал, мы пожениться надумали. Я, конечно, характер показал, но он тоже языкастым оказался.
Это мне понравилось. Такой в обиду не даст, а если сам обидит - на то он и муж. С двадцать седьмого года он, однако, не в армии: одна нога у него короче другой. Прихрамывает, но незаметно. Во время войны на мебельной фабрике вкалывал - ящики для снарядов сбивал и прочую тару. А теперь столы, стулья и диваны делает. Столяр он классный. Сам про это читал в городской газете и портрет его видел в центре города на Доске почета. Сеструха пишет - хорошо живут. Он в наш дом перебрался. Всю мебель в доме починил, а теперь по вечерам и по воскресеньям в сарае возится - шифоньер строит и детскую качку. Значит, скоро. У желторотых с этим делом никакой мороки. Только поженятся,- глядишь, молодая уже детенка ждет. Пускай живут, как хотят. Я к ним только на каникулы приезжать буду.
Чувствовалось, Волков очень любит свою сестру, но не признается в этом даже себе, страдает оттого, что теперь он один-одинешенек на всем белом свете. Самарин о своем прошлом не рассказывал. Где и как он жил до войны, ребята и представления не имели, а я не трепался, скрывая то, что узнал от Варьки.
Когда у нас появлялись деньги, все, даже Самарин, оживлялись. Волков с довольным видом потирал руки, предлагал смотаться всей компанией на базар. Я и Гермес охотно соглашались, а Самарин отнекивался до тех пор, пока Волков не уговорил его сходить на базар просто так, ради интереса. С того дня Самарин не упускал возможности побывать на базаре.
Туркменский базар привлекал чопорностью, деловитостью, яркостью красок, не просто разбросанных тяп-ляп, а составляющих одно целое.
Ни суеты, ни разноголосого гула, все чинно, по-восточному неторопливо. Белобородый аксакал в полинявшем халате, в мохнатой папахе стоит за прилавком неподвижно, как статуя. Водянистые от старости глаза спокойны; ни любопытства в них, ни блеска, только мудрость, которая приходит к человеку на склоне лет. Молодости недостает того, что в избытке у старости, а старость завидует молодости - энергии, которая бурлит в ней и которая иссякнет с годами, как жидкость в перевернутом кувшине. А может, аксакал не завидует? Может, он просто созерцает? Да и чему завидовать и зачем, когда в жизни все повторяется? Память воссоздает теплую, пахнувшую молоком грудь матери, паранджу на лицах женщин, не имевших права (адат!) открыться взору чужих мужчин; лоснящуюся физиономию откормленного мираба, укравшего воду у соседей и ожидающего теперь хороший бакшиш; харман с остатками колосьев, бережно подбираемых женщинами; твердое, как полат , седло, куда его, босоногого и грязного, посадили сразу, как только отняли от материнской груди; первую похвалу отца; муллу в чалме, с открытым кораном на коленях; а потом, через десять или двенадцать лет, сильный ветер, облепленное платьем молодое тело, еще не созревшие трогательно маленькие груди, но уже по-женски выпуклый живот, обращенные к нему искрящиеся смехом глаза, произнесенное быстрым шепотом «Гочи!»; смятение и боль, когда он. узнал, что ее, совсем юную, отдают в жены старому баю; он помнит ее слезы, помнит, как, понурив голову, она вошла в богатую кибитку и как вышла из нее в парандже, скрывающей прекрасное лицо... Сколько воды утекло с тех пор в арыках! Сколько торб и хурджунов перетаскал он на этот базар! И вот теперь не он, а ему говорят «аксакал» и почтительно смолкают, когда он открывает шамкающий рот.
Горы темно-зеленых арбузов с крохотными черными косточками, тысячи дынь: от маленьких - с апельсин - до огромных, похожих на уснувшего подсвинка; килограммовые гранаты с треснувшей кожурой - видны наполненные кисловато-сладким соком блестящие зерна-бусинки; сладкий картофель-батат, помидоры, баклажаны; виноград с тоненькой кожицей, сквозь которую просвечивает узорчатая мякоть; оранжевый, слаще сахара урюк - все это притягивает, возбуждает, наполняет рот голодной слюной. Над тяжелыми гроздьями винограда вьются осы, припадают к перезревшим ягодинам, жадно пьют сладость, подрагивая узкими туловищами тигриной расцветки. Дразняще остро пахнет шашлыком, синий дымок клубится над нанизанным на шампуры мясом.
Туркмены одеты по-разному: одни в обыкновенных рубашках и брюках, другие в халатах, но у всех на головах высокие папахи - или ослепительно белые, или чернее гуталина. Туркменки - и молодые и в годах - в одинаковых бордово-красных платьях, вздувающихся от ветра колоколом, с вышивками и монистами на груди. Задорно позвякивают серебряные царские рубли, полтинники с вычеканенным на них молотобойцем, динары, левы - целое состояние несет на себе восточная красавица. Черные брови вразлет, глаза потуплены - не подступишься, не пошутишь.
Отворотив лицо, пожилой туркмен держит на отлете кусок сала. Коран запрещает ему есть свинину, а у меня глаза загорелись. Положишь на краюху тоненький, розоватый ломтик, рубанешь - и сыт. А с «таком» хлеб хоть и вкусен, но не сытен.
Мы околачивались на базаре уже с полчаса.
Мы - это я и Волков. Самарин и Гермес с нами не пошли, несмотря на то, что сегодня я получил от матери денежный перевод. Она прислала деньги на телогрейку, но я решил истратить их на продукты: «Авось перезимую как-нибудь». И хотя я никому не сказал, для чего предназначались деньги, Самарин посоветовал купить ватник и, если удастся, что-нибудь еще из одежды. Но я отдал все до копейки Волкову, потому что, кроме небольшой суммы, заработанной на товарной станции, и стипендии, до сих пор ничего не внес в общий котел.
Самарин и Волков, не говоря уже о Гермесе, иногда раздобывали где-то. Это давало нам возможность сводить концы с концами. На вопрос, откуда деньги, Самарин и Волков отвечали туманно, и мы с Гермесом, наверное, так и не узнали бы ничего, если бы не Нинка. Несколько дней назад она спросила Самарина, что он продавал на толкучке, - Нинка ходила туда присмотреть себе на платье. Самарин сказал,
что Нинка, должно быть, спутала его с кем-то другим.
- Брось, лейтенант! - Она погрозила ему пальцем.
Врать Самарин не умел, признался, что он продавал на толкучке трофейные ножницы, которые валялись без надобности в чемодане.
- Продал? - полюбопытствовал я.
- Чего спрашиваешь-то,- проворчал Волков, - Два последних дня на эти самые деньги и живем.
- ...Чего покупать будем? - спросил Волков, обведя взглядом прилавки.
- Сам решай,- ответил я и покосился на дыни.
- Можно,- великодушно произнес Волков.- Одну большую или пару маленьких возьмем. Только от них никакой сытости, одна сладость.
Сытость от мяса бывает. Но если мы и баранины купим, то домой с пустыми карманами вернемся.
- Плевать! - сказал я: мне ужасно захотелось мяса.
- Значит, плов готовить будем?
- Ага.
Кроме дынь и мяса, мы купили полкило риса («На плов»,- пояснил Волков), много-много всяких овощей и направились в общежитие.
- Подымим? - предложил Волков.
Мы молча свернули цигарки
Обжигая губы слипшимся окурком, я сделал последнюю затяжку.
- Зря ребята не пошли с нами!
Волков бросил окурок под ноги, ввинтил его в пыль носком сапога.
- После истории с «пушкой» у всех настроение хреновое и на душе муть.
Волков сказал то, о чем думал я сам. В нашей комнате все было, как и раньше, но так только казалось что-то неуловимо-напряженное появилось в наших отношениях, исчезла прежняя раскованность; во время общего разговора мы вдруг смолкали, и тогда каждый из нас ощущал на себе изучающий взгляд другого и сам исподтишка бросал такие же взгляды. Мы говорили о загадочном исчезновении «парабеллума» только в первые дни, потом по молчаливому согласию перестали переливать из пустого в порожнее. Но отказ Самарина и Гермеса сходить на базар я воспринял как одно из доказательств надвигающейся размолвки - размолвки открытой, потому что в душе мы уже находились если и не в состоянии войны, то, во всяком случае, в стадии, предшествующей конфликту. Жилин, несомненно, понимал это и бередил наши сердца различными воспоминаниями о кражах. Мы не верили, что в нашей комнате побывал чужой, но мысленно убеждали себя в этом - хотели отсрочить то, что должно было рано или поздно произойти. Жилин держался очень естественно: беззаботно посвистывал, по-прежнему говорил нам «мужики» и по-прежнему вставлял в речь свое любимое «стало быть». Каждый вечер он куда-то сматывался с Нинкой, но возвращался сердитым.
«Видать, вхолостую ходит...» - усмехался Волков.
Я напомнил, что он говорил про Нинку. «Цену себе набивает»,- возражал бывший сержант...
- Хреново на душе,- сказал Волков, поднимая корзину.
- Постоим,- попросил я.
Волков снова опустил корзину, процедив сквозь зубы:
- Все равно докопаюсь.
Я сказал, что Жилин ведет себя очень естественно.
Волков рассмеялся.
- Он еще тот орешек!
- Неприятный - это верно. Но вроде бы не вор.
- Вот именно - вроде бы.
Я предложил последить за Жилиным. Волков скосил на меня смеющийся глаз, и я понял, что опоздал с советом.
- За мной тоже следил?
- Был такой грех.
- Чего же ты выследил?
Волков перекинул корзину из руки в руку.
- Кралю твою видел и тебя с ней.
Я встречался с Алией каждый день. Конечно, с ней было приятно. Милая, красивая девушка - чего же больше? Но настоящей радости эти свидания не приносили. Я невольно сравнивал Алию с той женщиной, которая «всколыхнула мне душу до дна», вспоминал ее слова, жесты, неповторимое движение головы - все то, что было дорого и близко.
- Не верится, что ты видел нас. Я бы услышал.
Волков хохотнул.
- Выходит, недаром я в разведке служил!
Журнал «Юность» № 7 июль 1976 г.
Верю
Trackback(0)
 |
Верю, часть 12
TrackBack URI for this entry
Subscribe to this comment's feed