|
Капитанский прогноз был точен. Ночь пришла с заунывным свистом ветра, с мертвой зыбью, ленивой и противной. Ветер крепчал и к утру стал десятибалльным. Бешеный ветер, стремительное течение, остервенелая волна прижимали наш корабль к каменистому берегу. Играя, они могли бросить нас на рифы Мюкена и Саннавера и разбить в щепы.
Одиннадцать баллов! Почти ураган. Качка становилась невыносимой даже для бывалых моряков. Люди уже не ходили, а прыгали, балансировали, как акробаты на почве, уходящей из-под ног.
Все сильнее, все чаще накрывала нас волна. Проходила страшная напряженная ночь. Новый день рождался в муках. Теперь-то мы уже различали волны чудовищной высоты. Бело-синие валы мчались вперегонки, придавая поверхности океана оттенок неповторимой белизны.
Шеститысячетонный корабль стал игрушкой бунтующей стихии. Волны гуляли по палубе с явным намерением смести все со своего пути.
Огромная волна ударила в левую «скулу». Корабль врезался в пучину. Сбитый с курса, он лег на левый борт. К счастью, замедлился набег следующей волны... Значит, до нее бесчинствовал «девятый вал»!
- Лево на борт!
Что же это? Обессилела машина? Отказалась от борьбы со стихией? Опрокинув судно на бок, волны тащили его в неизвестность...
- Дать максимальный ход! - прозвенел телеграф.
Удалось дать самый полный. Напряглись кочегары и помогавшие им матросы, механики и машинисты. И - чудо! Накрываемое громадными волнами, казалось бы, обреченное, судно медленно выпрямилось и, преодолевая стихию, стало переходить на курс, метр за метром пробивая себе путь...
А ночью пароход снова загрохотал авралом.
Сорвались две металлические бочки на корме. Волна разорвала железные цепи, как веревки. С грохотом, вприпрыжку бочки понеслись по палубе. Ударяясь, отлетали они от бортов и мчались обратно, угрожая разрушить все на своем пути. Почти до рассвета продолжалась ловля и укрощение металлических чудовищ. А когда все уже осталось позади, об этом говорилось просто, как о самой обыденной вещи.
Шесть штормовых дней мне памятны не только разгулом океана. Они научили меня ценить тяжелый и опасный моряцкий труд. Труд, требующий особого умения, отваги и истинного героизма.
Сколько смелости, ловкости, находчивости и выдержки надобно, чтобы отстоять вахту в штормовые часы!
В брезентовой робе, с помощью радиста решаюсь взобраться на командный мостик. Шестые сутки пароход один на один боролся с бурей- ни одного судна не заприметили мы в океане.
Где мы? Куда отбросила нас осатаневшая волна? Ничего не различишь в кромешной тьме.
Вдруг впереди как будто мелькнул огонек. Мелькнул и исчез.
Маяк! Наконец его увидели мы все.
Выходит, Федор Иванович проложил курс точно. Пароход уже находится в Вест - фьорде - преддверии норвежских шхер. А маяк - на Лофотенских островах. Они открылись с опозданием, прикрытые низкими густыми облаками.
- Мы входим сейчас в центр Вест - фьорда, - разъяснил капитан.- Вон на западе чернеют гряды Лофотен - каменная наша защита. Знаете что, Борис Владимирович? Лезьте-ка вниз, в каюту! Как бы вас с непривычки не смыло... Кто тогда историю рейса писать будет?
Входные рога Вест - фьорда. Казалось бы, все позади. Так нет, именно здесь океан решил попугать перехитривших его мореходов: нас внезапно накрыла высоченная волна... И на целых восемь минут судно вышло из повиновения...
Еще одна вахта, а Лофотены все не приходили на помощь. Но в полдень посветлело. Наконец угомонились волны, укрощенные каменной стеной лофотенских скал. А вот и остров Реет, что значит по-норвежски «отдых». На самом деле отдых после шестидневной изнуряющей качки. Наконец-то задымил камбуз.
В сумерках появился Лодинген - рыбачий поселок на берегу Вест-фьорда, отсюда начинаются северные шхеры. В крошечной гавани - хаос после шторма.
Дали сигнал «Нужен лоцман!»
Молодцы норвежские мореходы: они «прочли» наш сигнал по характеру пара, вылетавшего при гудке - сам гудок заглушал еще не угомонившийся ветер. Прыгая по волнам, подошел моторный бот. Чуть не ползком взобрался по штормтрапу на палубу лоцман - высокий старик с нависшими седыми бровями и густыми скандинавскими бакенами.
- Олаф Адриансен, патриарх норвежских лоцманов,- представил его Воронин.
Каково же состояние судна после перенесенной штормовой передряги? Проверили тщательно и педантично. Ни одной «слезинки» в корпусе, швах и заклепках! Корпус, главная машина и все то, что обеспечивает управление, прочность и мореходность судна, выдержали тяжелое штормовое испытание!
Честь и слава балтийцам-судостроителям!
* * *
Наш курс - шхерами на Харстад, Тромсё, Гаммерфест, к северному концу длинной норвежской земли. А тянется она с юга на север на тысячу километров.
Спокойно плывем страной голубых фиордов. Они врезаются в глубину страны на двести-триста километров. Горы здесь мешают общению людей. Потому трудолюбивые норвежцы врубаются в гранит, прокладывают тоннели, перекидывают через скалы ажурные мосты.
Люди живут здесь у подножия и на склонах гор. Скалы покрыты шапками снега. Все огромно, сурово и величественно.
Адриансен ведет судно, искусно лавируя между островками. Стар лоцман. Стукнуло ему уже семьдесят восемь. Молча сидит он на мостике.
Порой кажется, что старый норвежец спит. Жутковато становится. В шхерах будь трижды бдительным! А он спит, он наведет нас на подводную скалу, на гибель...
Нет, не спит Адриансен, знает он в шхерах каждый уголочек: чуть заметный знак штурману - и обойдено опасное место.
Почти не видно жителей на берегу. Живут здесь больше рыбаки и зверобои.
Раннее утро. Крошечные пароходики шныряют между островками, развозят шумливые ватаги ребятишек. Им, родившимся в шхерах, не в редкость «ходить» в школу на соседний остров. Из рыбацкого домика на берегу доносится пение: нежная, сильная, красивая мелодия.
Похоже на музыку Грига.
Воронин тоже прислушивается к пению:
- Да, конечно, Григ. Повсюду его музыка. Норвежцы боготворят Грига, свято чтут память композитора. Мне сейчас рассказал Адриансен: к югу отсюда, у города Тролльхаузена, в скале над горным озером, в пещере, замурован прах Грига и его жены Нины. Вход в пещеру завален огромным камнем, на котором высечено великое имя.
Скрытые у подножия гор городки и селения, таинственные волшебные ущелья, темные скалы и голубые водопады - о них еще в детстве знали мы от норвежских классиков. Каких титанов мысли вырастила маленькая северная страна: Генрик Ибсен и Бьернстьерне-Бьернсон, Эдвард Григ и Кнут Гамсун, Фритьоф Нансен и Руал Амундсен! В их делах и творениях дыхание страны фиордов, по которым скользит сейчас наш пароход.
Чем ближе к Нордкапу, тем выше тянутся к небу скалистые горные цепи, тем мрачнее становится их облик. А дальше к северу - только голые скалы, прикрытые чахлой растительностью.
Внезапно появляется «дыра». Да, огромная дыра в центре скалы, «окно» в следующий фиорд. До скалы остается метров двести-триста. Вот-вот судно нырнет в отверстие. Но скалы раздвигаются, как жалюзи. Там на вечной вахте стоит скала Монах. Молча провожает моряков величественный и мрачный каменный исполин.
Глубокой ночью выплыл из скал огнями залитый Харстад и рыбачьи поселки за ним: они прикрепляются к скалам до самого Тромсё.
Незамерзающая бухта у самого полярного края земли норвежской, куда добирается тропический Гольфстрим.
Тромсё появился неожиданно из горных недр, опоясанный цепочками огней, рисовавшими линии улиц с малоэтажными домами. Шпили церквей, лес мачт промысловых кораблей, мигающих красно-зелеными огнями.
Тромсё! Город викингов и полярных мореходов, ученых и путешественников, рвавшихся к таинственному и недоступному Северному полюсу.
Годом раньше из Тромсё на Шпицберген вылетели Руал Амундсен и американский миллионер Эльсворт, чтобы оттуда лететь к полюсу на дирижабле.
Огни Тромсё напомнили мне необыкновенно красивую голубую сигару дирижабля «Норге», его большую командную кабину, где мне довелось бывать в гостях у норвежцев и итальянцев - членов экипажа прилетевшего в нашу страну дирижабля.
Глобус 1974
Trackback(0)
 |
Капитанский прогноз был точен
TrackBack URI for this entry
Subscribe to this comment's feed