|
А сентябрь выдастся сравнительно тихий. Идут дожди, и наши надсмотрщики отсиживаются в будке: играют в карты и в кости, пьют шнапс.
Правда, убийства не прекращаются. Раз или два до обеда Пауль выглядывает наружу, подзывает кого-нибудь из ослабевших и ломиком ударяет его между глаз или в висок. В середине сентября один из наших, отобранный для уничтожения, пытается покончить с Паулем - швыряет в его голову камень. Эсэсовец пристреливает смельчака. Пауля кладут в лазарет.
Как-то уже в конце месяца, возвратясь с работы, мы видим на блоке группу людей в незнакомой военной форме.
Они прогуливаются по двору, с любопытством разглядывают нас и, кажется, вообще пребывают в абсолютном неведении, где они и что тут происходит.
Перед отбоем, встретившись с Леонидом Дичко, Зимодра и я узнаем, что эти военные - итальянские офицеры. Оказывается, англичане высадились в Южной Италии, там герцог Бадольо совершил переворот, и немцы в отместку арестовали группу офицеров-итальянцев, в том числе племянника герцога, служившего на севере Италии.
- Так что можно считать, это второй фронт? - спрашивает Зимодра.
- Если англичане будут наступать, то, наверно, да - это второй фронт, а если будут сидеть...- говорит и не договаривает Дичко.- Есть и другие новости. Наши вроде форсировали Днепр.
- Иди ты! - Зимодра хватает за руку Дичко.
- Взяли как будто Днепропетровск и окружают Киев... Вы передайте это своим ребятам. И крепитесь, авось теперь дотянем.
Ложась спать, я сообщаю насчет форсирования Днепра Савостину, Он из-под Киева, до войны работал там инструктором райкома партии.
- Нет, серьезно? - взволнованно спрашивает он.
- Вполне серьезно.
- И ты думаешь...- Савостин поворачивает ко мне свое распухшее от голода, небритое лицо. В его глазах начинает теплиться надежда.
- Думаю, что через месяц-другой будем дома, «В самом деле,- рассуждаю я мысленно,- англичане до наступления холодов выбьют немцев из Италии и выдвинутся к границам Австрии с юга. Наши через две-три недели подойдут к границам Польши и Румынии. А в самой Германии произойдет восстание рабочих...»
Мы засыпаем почти счастливые. Тем более, что завтра выходной день.
В воскресенье погода разгуливается. С утра в воздухе еще висит дождевая пыль, но к обеду ветер разгоняет облака, и солнце обрушивает на землю потоки горячего света. Двор начинает дымиться, и наша неделями не просыхающая одежда дымится, и толевая крыша барака дымится. Блестит на солнце мокрый булыжник.
После дневной проверки и раздачи обеда все устремляются к колючей сетке, отгораживающей наш блок от общего лагеря. Теперь у каждого из нас есть друзья-иностранцы - камрады, живущие на «вольных» блоках. Они не заставляют долго ждать себя.
Первым, как обычно, появляется человек с морщинистым лицом, слегка сгорбленный и щурящий глаза. У него трехзначный номер: он один из старейших узников Маутхаузена. Свирепый Володя немедленно открывает ему ворота: таких старых «хефтлингов»
уважают не только заключенные, но в какой-то мере даже и эсэсовцы...
Это Йозеф Кооль, по прозвищу Отец, австрийский коммунист. Он дружит со всеми нами, но помогает едой только самым слабым. Он раздает ломтики хлеба, сырую брюкву и вдобавок находит очень простые и очень нужные нам слова. Он говорит по-русски: «Дружба»,- и, сложив ладони, переплетает пальцы - это означает, что все мы, заключенные Маутхаузена, должны быть едины; затем, улыбнувшись, говорит по-немецки :«Bald nach Hause» («Скоро домой»). Больше он ничего не говорит и уходит, прикоснувшись двумя пальцами к козырьку синей фуражки-тельманки. Емко и выразительно. И тепло. И при каждом его посещении рождается вера, что мы не одиноки здесь, в этом страшном фашистском заповеднике, что сильные и верные друзья следят за нашей борьбой... Штумпф издали козыряет Коолю, но большею частью делает вид, что не замечает его. Сегодня Штумпф, увидев Кооля, поспешно скрывается в бараке.
К колючей сетке подходит чех Вацлав. Он говорит Зимодре: «Наздар» - и просовывает сквозь проволоку миску с супом. Володя отворачивается. Зимодра пожимает чеху руку.
У Жоры камрад тоже чех, у Савостина - поляк, у меня - испанец. Мы получаем миски с супом и переливаем его в свои котелки. Мы благодарим иностранцев по-русски, они по-русски отвечают нам. Мы им «спасибо», и они нам «спасибо». Мы отлично понимаем друг друга.
Миска супа - это еще один день жизни... Спасибо, ребята - чехи, поляки, испанцы, австрийцы, мы не останемся в долгу перед вами. А если не мы сами, так наши солдаты, которые форсировали Днепр, лотом отблагодарят вас. Впрочем, суть не в благодарности.
Мы люди. Люди мы даже здесь, в Маутхаузене,- вот что главное.
Подходят французы, немцы-антифашисты, немолодой бельгиец по фамилии Ляо. И снова через проволоку скрещиваются в братском пожатии руки.
Да, мы люди!
Володя отворачивается и отворачивается (он тоже слышал, что наши форсировали Днепр), с беспокойством посматривает на окне барака.
- Antreten (Строиться)! - высунувшись в окно, приказывает Штумпф.
Строимся. Маршируем. Снимаем и надеваем шапки. Без этого нельзя.
Журнал Юность 08 август 1963 г.
Люди остаются людьми
Trackback(0)
 |
Глава двенадцатая 5
TrackBack URI for this entry
Subscribe to this comment's feed