Главная Тройной заслон Часть 4
Тройной заслон Часть 4 Печать E-mail
Рейтинг пользователей: / 0
ХудшийЛучший 
26.01.2012 19:52

Ну, и кто же третий? - спросил начальник штаба, щуря и без того узкие глаза.

Все молчали. Майор вздохнул, передал картонную папку своему помощнику по разведке и отступил на шаг. Капитан Шелест исподлобья взглянул на бойцов:

- Кто-нибудь из вас занимался альпинизмом?

Коротенькая шеренга по-прежнему молчала.

- Стало быть, никто и представления об этом не имеет? - спросил помощник начальника штаба, и в его глазах с воспаленными веками нельзя было прочесть ничего, кроме смертельной усталости.

- Красноармеец Кирилл Другов. Разрешите? - Высокий нескладный парень поднял руку.- Вообще-то я увлекался...

- Выйдите из строя,- приказал капитан.

- Увлекался еще в Москве, в университете.

- Кем готовились стать?

- Учился на филологическом, кончил два курса.

Старшина Остапчук одобрительно покачал головой: башковитый! Хотя парню, судя по всему, было уже под двадцать, в долговязой фигуре его отмечалось что-то еще не сложившееся, не оформившееся до поры, как в стати стригунка-жеребенка. Голенастые ноги с большими ступнями, длинные руки с широкими красными кистями, острый кадык, от волнения перекатывающийся на горле. Некоторую несуразность в облике молодого бойца подчеркивала не по размеру подобранная гимнастерка: слишком короткие рукава и слишком просторный 
ворот.

- Мое увлечение альпинизмом носит скорее платонический характер,- как бы оправдываясь, добавил красноармеец.

- Как это понимать? - поднял брови майор.

- Вроде как у Ромео и Джульетты,- с ухмылкой пояснил капитан Шелест.

В строю засмеялись.

- У Шекспира на этот счет нет точных указаний, - улыбнулся Другов, и улыбка сразу же сделала весь его облик мягче и привлекательнее.- Во всяком случае, до того, как их обвенчал брат Лоренцо.

- Чей брат, простите? - не понял капитан.

- Священник,- позволил себе заметить Радзиевский.

- А разве они были мужем и женой? - искренне удивился капитан.

- Ну, хватит! - нетерпеливо махнул рукой начальник штаба.- Вы, собственно, о чем, о любви или об альпинизме? - И, обращаясь к Кириллу, спросил: - Короче, какое отношение к этому спорту вы имеете?

- Интересовался. Читал,- смущенно пожал плечами боец.- На лыжах ходить умею...

- Что делать, других у меня нет,- вздохнул Истру.

- Пойдет,- поддержал его ПНШ по разведке.

Ему, видимо, надоела вся эта процедура.

- Будь по-вашему,- согласился майор, все еще не спуская оценивающего взгляда с долговязой фигуры красноармейца.

Излишне пристальный взгляд светлых голубоватых глаз Кирилла Другова был достаточно мягок, даже добр, но в нем сквозила едва заметная лукавинка, которая почему-то злила майора.

Вряд ли Кирилл смог бы объяснить достаточно определенно, почему он добровольно вызвался идти на Правую Эки-Дару.

Скорее всего, виной была его романтичность и чрезмерная впечатлительность. В какую-то минуту Другову стало до чертиков жаль этого немолодого капитана с покрасневшими от бессонницы глазами. Затянутый в боевые ремни, выглядевший таким молодцеватым, и таким уверенным в себе, помощник начальника штаба вдруг неожиданно смутился, когда добровольцев не оказалось, и Кирилл заметил на его лице что-то похожее на растерянность. Парню тяжело было видеть любое проявление нерешительности в поведении бывалого фронтовика, гимнастерку которого украшали два боевых ордена. И Кирилл поднял руку.

- Другов, вы комсомолец? - неожиданно спросил майор.

- Так точно!

- Ну что ж, пусть будет так, как будет,- еще раз подтвердил свое решение начальник штаба и, запустив пальцы за ремень, разогнал складки на гимнастерке. - Все трое пройдете инструктаж у капитана Шелеста. Короче, ребята, мы вас не в пекло посылаем, хотя пост этот и считаем ответственным.

Там сейчас тихо, даже слишком. Но необходимо быть начеку. Тишина не должна расхолаживать. Вы в заслоне, так? - Он снял фуражку и вытер лоб.- Был я недавно внизу, у моря. В райкомах люди не спят уже несколько суток. Положение серьезное. Мы полагаемся на вас.

- Еще бы, товарищ майор,- улыбнулся Истру,- такие орлы!

- Тем лучше. Трое таких чудо-богатырей - да ведь это же тройной заслон!

...Трава на альпийских лугах была низкорослой и сбытой так плотно, так густо стоял стебелек к стебельку, что дерновина пружинила под ногами, как волосяной матрац. Тут и там мелькали бледно-лиловые и розовые безвременники. Августовское солнце немилосердно жгло затылок и шею, но временами неожиданный порыв ветра приносил с собой зябкое дыхание снега. Из темных расщелин тянуло сыростью замшелого погреба.

Шония и Другов шли по широкому лугу, где из земли, точно шляпки грибов-исполинов, выпирали гранитные валуны, потом по кочковатому плато. Они то и дело обходили нагромождения морен с острыми, еще не обкатанными камнями и заросли кавказского рододендрона с глянцевыми темно-зелеными листьями и войлочными коробочками созревших плодов. Его прочные гибкие ветви поднимались на метр от земли, изгибаясь в дугу, наподобие ловчих петель. Иногда под ногами хлюпала вода.

Перейдя через мощный снежник, из-под которого с шумом вырывался поток, они ступили наконец на твердую почву речной террасы. Слева рос сквозной, похожий на лесопарк ельник, откуда доносилось мерное постукивание дятла. Где-то прозвенел и оборвался голосок неведомой пичуги.

Спокойствие окружающей природы действовало на обоих умиротворяюще. Шли они под гору легко и свободно, и, не будь позади трудных километров, можно было бы подумать, что вышли они на увеселительную прогулку. Только иногда, как саднящая боль от пустячного касательного ранения, их тревожила одна и та же мысль. Там, на перевале, остались свои, которые в любую минуту могли бы предупредить об опасности, прийти на помощь. Там можно было заметить врага за многие сотни метров и успеть приготовиться к обороне. Здесь же им не на кого было рассчитывать, кроме как на самих себя. Но эта минутная тревога быстро проходила. Слишком уж мирным выглядел окружавший их пейзаж.

Шония и Кирилл отмахали уже добрый десяток километров. Ручей, принявший в себя несколько притоков, которые ребятам приходилось переходить где вброд, где по кладкам, превратился уже в настоящую реку. Неожиданно впереди открылась просторная поляна с высокой, в человеческий рост травой, а за ней реденький лесок с тощими, искривленными деревцами. Кирилл остановился и потрогал тугой ребристый стебель девясила с тремя крупными огненно-желтыми цветками.

- Смотри,- сказал он,- макет настоящего солнца! Жалко - не пахнет...

Огненный цветок девясила был действительно прекрасен в этом запоздалом праздничном цветении. Покоряли его простота и наивная вера в то, что еще долго не наступят холода и он в неуемной щедрости своей успеет уронить в землю Семена новой жизни.

- Курить хочется,- сказал Костя, снимая с груди автомат.- Тут тихо, давай покурим.

- Не курю я,- усмехнулся Кирилл.- Не курю.

Тетя не велит. Посидеть можно. После таких суворовских бросков ноги гудят - сил нет.

- Гудит, дорогой, только пароход. А ноги ерунда. Назад пойдем, у ледника помоем. Не вода - огонь! Все ка-ак рукой снимет.- Он сел на траву, достал из кармана замшевый кисет и вытряхнул на бумажку щепоть мелко нарезанного листового табака.- Прошлогодний. Жена привозила, когда в Сухуми стояли. Дед сажал. Есть у меня хороший дед, понимаешь? Ираклий зовут. В Зугдиди все знают...- И вдруг ни с того ни с сего запел тихонько с фальшивой слезой в голосе, смешно утрируя кавказский акцент:

В одным маленким клеткам 
Па-пугай сидит,
В другом маленким кле-еткам
Его ма-ать плачит.
Она ему лубыт, она ему мать,
Она ему хочет крепко обнимать...

Кирилл невольно расплылся в улыбке, глядя, как у сержанта в такт песенке подрагивают плечи.

- Ну вот, дорогой,- рассмеялся Костя.- А то, понимаешь, слишком серьезный ты сегодня, даю слово. - Он легко вскочил и одернул гимнастерку.- Все! Покурили, и хватит. В разведке курить не положено.

- А сам куришь. Ай-яй-яй, как нехорошо! - с ехидцей прищурился Кирилл.

- Здесь я не в тылу у врага, дорогой. Здесь я дома. А дома все можно. Можно петь, можно курить, даже голым ходить можно.

Не успели они сделать и нескольких шагов, как в зарослях травы послышался быстро нарастающий шелест. Шония остановился и вскинул автомат.

Другов невольно втянул голову в плечи и тоже изготовился к бою...

На небольшую площадку, устланную вытоптанной травой и поверженными стеблями гигантского борщевика с пожухлыми листьями, резво выпорхнула молоденькая серна, грациозно-прекрасная и легкая.

Длинная шея с аккуратной головкой, увенчанной лакированными, круто загнутыми на концах рожками, была настороженно вытянута. От основания заостренного уха к уголку рта, пересекая блестящий глаз, шла узкая темная полоска. Такой же ремешок тянулся по хребту до самого хвостика, остро нацеленного и дрожащего от напряжения и избытка энергии.

Костя негромко засмеялся и опустил автомат.

В ту же секунду, подброшенная в воздух высокими сильными ногами, серна исчезла в траве, стремительная и невесомая, словно это было и не животное вовсе, а некий бесплотный дух. Только на мгновение мелькнул желтоватый подбой на ее груди.

- Клянусь, жалко такую красоту оставлять фрицам! - воскликнул Костя.

У Кирилла от волнения даже пот выступил на лбу.

- Тьфу ты, скотина! - вырвалось у него.- Это ж надо так перепугать человека...

Чтобы снять с себя напряжение, необходимо было отвлечься, переключиться на что-то другое, постороннее, и Кирилл, приноравливаясь к шагу сержанта, стал вспоминать Москву.

Кроме тетки, родных у него не было. Отец погиб в Туркестане от пули басмача, мать умерла от сыпняка годом позже. Кирилл их не помнил.

От них остались одни выцветшие фотографии и рассказы тетки. Всю свою жизнь он прожил на Малой Бронной, где у поворота яростно скрежетали трамваи. Они с теткой занимали небольшую комнату в коммунальной квартире, где потолок в коридоре почернел от примусной колоти. За долгие годы копоть так глубоко въелась в штукатурку, что у нее появилось свойство самопроявляться. Никакая побелка не могла придать потолку изначальный опрятный вид.

Кирилл вспоминал друзей по двору, с которыми играл в футбол старой покрышкой от мяча, туго набитой тряпками. Он любил свою улицу, мокрый от дождя булыжник мостовой, любил зеркальную тишину Патриарших прудов в прохладные утренние часы и легкую золотистую дымку тумана над Садовой, где на углу продавалось сливочное мороженое в круглых вафлях по двадцать копеек за порцию.

Он был дитя своего города и не мыслил себя отдельно от него. Когда в детстве он возвращался из пионерского лагеря, ему хотелось погладить асфальт тротуара, до того он успевал соскучиться по нему. Город давал ему кров, тепло и пищу.

Но было в парне что-то, чему он сам не мог подыскать названия, какой-то неясный зов, который заставлял его ночи напролет читать книги о полярных исследователях и покорителях знойных пустынь. Он коллекционировал марки, хотя дух собирательства был чужд его натуре.

Марки, эти крошечные миниатюры с кораблями Васко да Гамы, трубящими слонами и китайскими пагодами, волновали его сами по себе. Он упивался названиями: Либерия, Ньяса, Танганьика... Они поселяли в нем такое же смутное беспокойство, как книги Джека Лондона, Арсеньева и Миклухо-Маклая.

Когда месяц назад Кирилл уезжал из Москвы, ему захотелось кутнуть, и они с Галкой Стеблиной зашли в «Метрополь». Благообразный довоенный официант в черной паре с галстуком «бабочкой» услужливо подал меню. Там было всего два названия: какао и бутерброды с кетовой икрой. Стакан какао стоил десять рублей. После цен мирного времени к этому все еще трудно было привыкнуть.

Кирилл заказал какао. На бутерброды у него не хватило ни духу, ни денег. Правда, они не пожалели об этом, потому что, как выяснилось позже, кусочек хлеба с несколькими икринками наверху был не больше спичечного коробка.

Какао выглядело подозрительно бледным. Оно оказалось без молока и совершенно несладким, но Кирилл и Галка честно допили все до дна.

Он поблагодарил официанта, рассчитался с ним и даже оставил трояк на чай, который если и бывал тут, то наверняка тоже подавался без сахара.

Тетя Оля работала в Ленинской библиотеке. Возможно, именно поэтому в их доме царил культ книги. Книг было много. Практически они занимали в комнате большую часть жизненного пространства. Кирилл рано начал читать. В детстве он был неорганизован и неряшлив. Он мог не убрать после себя тарелку или забыть подмести пол, но переломить книгу в корешке или загнуть страницу... Упаси бог, такое ему никогда бы не пришло в голову.

Тетка была достаточно умна и неназойлива в воспитании любимого племянничка, который, по сути, заменил ей сына. Тем не менее, она ловко направляла, подстегивала его интересы и увлечения.

С Галкой Кирилл познакомился еще на первом курсе. Он сразу же обратил на нее внимание. И с тех пор, как только она появлялась в аудитории, у него начинал частить пульс. Он сидел сзади, через стол от нее, и не уставал часами смотреть на ее белую шею, на розовую мочку уха, просвеченную солнцем, на пустячный завиток волос. Но сойтись с ней ближе ему было нелегко. Она казалась шальной и задиристой. Тетя Оля позже утверждала, что у Галки слишком громкий, неприличный смех.

Но ему до теткиного мнения не было тогда никакого дела. До встречи с Галкой он почему-то считал, что девушки не могут обратить на него внимания. Внешность свою он не склонен был идеализировать, и поэтому, вероятно, страшно смущался и даже робел в обществе девчонок.

Однажды, когда у них оказалась пустая пара - заболел преподаватель,- его сокурсницы, не стесняясь присутствием ребят, затеяли разговор о мужских достоинствах, мнимых и подлинных.

- Господи,- тряхнула Галка своими коротко подстриженными волосами,- ну зачем мужику красивая физиономия? В первую очередь ему нужна светлая голова, могучий интеллект, так сказать. Если бы мне предложили выйти замуж за смазливого, но пустоватого парня, я бы отвергла его с презрением.- И она картинным движением бросила на стол тетрадь с лекциями.- Вот честное комсомольское! Я бы вышла замуж за Другова. Галина Другова! Звучит?

Девчонки были в восторге от ее выходки. Галка отыскала взглядом Кирилла и сделала ему ручкой.

Тот покраснел и пытался неловко отшучиваться.

- Никто ничего не понимает,- с серьезной миной продолжала Галка.- Вы даже не представляете, каким потрясающим мужчиной он будет в сорок лет. Ведь у него от природы правильные черты лица, только слегка смещенные по линии симметрии. К тому времени он слегка полысеет и лоб его от этого станет светлее и выше. Не лоб, а чело! Но в глазах, заметьте, все та же живая мысль.- Она драматически прикрыла глаза рукой.- Если ему каждый день скармливать стакан сметаны, результат не замедлит сказаться...

После этой сцены Кирилл уверился на все сто процентов, что Галке наплевать на него с высокой колокольни - он ей абсолютно не нужен - и что для него она потеряна навсегда. Но получилось совсем по-иному. Всего через какие-нибудь три дня она подошла к нему как ни в чем не бывало и, протягивая два билета, сказала:

- Это в Зал Чайковского. От тебя, видно, дождется, держи карман пошире...

Потом они встречались каждый вечер. От этих встреч он сохранил воспоминание о нежной девичьей коже, холодке ее щек, особом неповторимом запахе метро, где зимой было тепло и где никто не обращал на них внимания, о полумраке настывших подъездов и восьмиколонном портале университета на Моховой с его традиционным куполом и мощными крепостными стенами.

Почтительное отношение к «альма матер» он сумел сохранить и по сей день. В этом храме науки, как его называли в дни юбилейных торжеств, царила удивительная праздничная атмосфера. Там вершилось таинство приобщения к великому и бессмертному, может быть, к самой Истине. И дыхание спирало от одной мысли, что в разное время по этим самим сводчатым коридорам прохаживались, мечтая, ссорясь и споря со своими современниками, совсем еще юные Лермонтов, Тургенев и Чехов.

А потом... Он до гробовой доски запомнил огромные потемневшие глаза Галки в минуту прощания на Казанском вокзале, когда она с силой оторвала от него рыдающую тетку и почти крикнула:

- Кирилл, ты должен вернуться! Ты обязан, слышишь? Я люблю тебя. Я всегда буду ждать тебя. Всегда...

...Шония остановился, потому что едва заметная тропка теперь и вовсе оборвалась. За это время они миновали редколесье и уперлись в самый настоящий завал. Старые березы и грабы были повалены на громадном пространстве от обрывистых утесов просторного каньона до самых заплесков бесноватой горной реки. Стволы, беспорядочно наваленные друг на друга, находились в неустойчивом равновесии. Стоило наступить на один край, как другой тут же начинал задираться вверх, словно дуло зенитного орудия, а нога - проваливаться куда-то, точно в пустоту прогнившего колодезного сруба. Здесь не то, что на лошади, пешком и то куда как не просто было пробиться.

- Откуда такое? - спросил в недоумении Кирилл.- Кто же это наворочал?

Шония покачал головой:

- Лавина сошла. Лавина! Совсем недавно. Может быть, этой весной.

- Что же, сержант, похоже, делать тут нечего,- повеселел Кирилл.- Сама мать-природа нам подыграла, а?

- Ничего не скажешь, дорогой, хорошо подыграла,- согласился Костя.- Такой полосы препятствий ни в одном штурм-городке не найдешь. Тут ни пехота не пройдет, ни бронепоезд не промчится.

- Выходит, назад топаем? - с облегчением спросил Кирилл.

Костя не ответил. Его внимание, привлекло что-то желтевшее в траве. Он сделал несколько шагов, подобрал с земли скомканную бумажку и стал разглаживать. Это оказалась пачка из-под сигарет.

- Немецкие,- сказал Костя глухим голосом. Его ноздри слегка раздувались.

Кирилл с волнением принялся разглядывать пустую желтую пачку с полустертым названием.

- «Плугатар» или «Плукатар»,- прочитал он и, пытаясь разобрать что-то написанное мелким шрифтом, добавил: - Сигареты скорее всего румынские. Но откуда тут румыны? О них ничего не было слышно.

- Немцы всякие сигареты курят: и румынские, и французские, и турецкие.- Костя понюхал пачку.- Клянусь, еще свежим табаком пахнет...

Кирилл в последний раз оглянулся на завал, на проросшую сквозь него траву и отчего-то поежился. Эти мертвые деревья, ставшие пищей древоточцев и короедов, вся эта дичь и захламленность навевали мысль о кладбищенском запустении. Было во всем этом что-то недоброе. И кто теперь мог поручиться, что тут, совсем рядом, не находится враг, тот самый фашист, натянувший на себя жабью шкуру серо-зеленой униформы, с тусклой пряжкой, на которой выбито кощунственное «С нами бог!»? Может быть, вот сейчас, в это самое мгновение он берет Кирилла на мушку? Ахнет выстрел, и все кончится, и Кирилл перестанет существовать!

Другов прибавил шаг. Он шел теперь, не оглядываясь, а сырой могильный ветерок все дул ему в спину.

Журнал «Юность» № 10 октябрь 1976 г.

Тройной заслон

Trackback(0)
Comments (0)Add Comment

Write comment

security code
Write the displayed characters


busy
 

При использовании материалов - активная ссылка на сайт https://go-way.ru/ обязательна
All Rights Reserved 2008 - 2020 https://go-way.ru/

������.�������
Designed by Light Knowledge