Главная Глава десятая 2
Глава десятая 2 Печать E-mail
Рейтинг пользователей: / 0
ХудшийЛучший 
17.05.2012 10:46

Меня втаскивают в какую-то высокую полутемную комнату. Я вижу круглое бабье лицо переводчика-немца - он бывал у нас в зондерблоке,- он безбородый, с писклявым голосом, как евнух, спокойный, с конфузливой улыбкой. Я вижу рослого фельдфебели, начальника караула, и его жесткие сверкающие сапоги - он расхаживает взад и вперед по комнате. Я вижу какие-то двери, несколько закрытых дверей, зажженный карбидный фонарь, бросающий сбоку желтую полосу света. Я стою у входа, у деревянного косяка и дрожу. Я никак не могу справиться с противной, прохватывающей меня насквозь дрожью.

Жесткие сапоги меряют широкими шагами комнату. Круглое безбородое лицо печально улыбается. Они чего-то ждут. Желтеет полоска света от карбидного фонаря. И я жду. Я жду самого ужасного. Только бы не дрожать.

Почему они со мной не разговаривают? Почему ничего не спрашивают? Почему конфузливо улыбается бабье лицо? И то сейчас будет?

Я слышу возбужденные голоса и топот ног за дверью, возле которой стою. Я немножко отодвигаюсь и нащупываю спиной стену. Теперь у меня дрожат только ноги в коленях. Что сейчас будет?

Распахивается дверь, и порог переступает огромных размеров немец - в фуражке, в перчатках, с револьвером на поясе. У него массивная спина, брюки галифе, поскрипывающие сапоги. Начальник караула щелкает каблуками. Переводчик тоже щелкает каблуками. Следом входит зондерфюрер Мекке.

- Где он? (Wo ist or?) - отрывисто спрашивает огромный немец.

- Здесь, господин комендант. Вот он, господин комендант.- Начальник караула, вытянув руку, указывает на меня.

Огромный немец - это, наверно, и есть господин комендант - оборачивается, Я вижу тонкое лицо в пенсне на носу. Мои ноги дрожат.

- Почему он не расстрелян? - Голос возбужденный, резкий; наверно, то, что я сделал, для него большая неприятность. Он сказал, кажется, почему я не расстрелян? Не расстрелян? «Warum ist ег iiicht erschossen?» - сказал он. Значит, меня надо было расстрелять?.. Меня трясет, но все еще как-то не верится в конец.

Начальник караула вновь щелкает каблуками.

- Господин комендант, в зоне «А» расстреливать запрещено.

- В таком случае отведите его в зону «Б» и расстреляйте немедленно! - быстро, возбужденно приказывает комендант.

- ег versteht deutsch,- долетает до меня писклявый  голос переводчика...

Меня - расстрелять. Меня именно. Немедленно... Чепуха какая-то!

- Сколько тебе лет? (Wic alt bist du?) - зачем-то спрашивает меня этот человек в пенсне.

- Восемнадцать, - зачем-то отвечаю я.

- Почему бежал? Закончится война, мы обменяем пленных, и ты мог бы вернуться домой, а теперь я должен тебя расстрелять, - говорит огромный человек передо мной.

И я сейчас ему скажу. Мне, видимо, нечего больше терять. И я скажу. Только не знаю, как лучше - в имперфекте или в перфекте. Нет, надо в перфекте - в прошедшей определенной форме. Уже в перфекте. Меня уже почти не трясет. Фраза хорошо складывается в голове

- Ich habe meinc Pflicht vor dem Vlerland er-fiillt(я выполнил свой долг перед Родиной),- отвечаю я и радуюсь, что так отвечаю, я понимаю, что хорошо отвечаю. Я, наверно, уже подготовился к концу.

Огромный немец в пенсне - комендант лагеря - отступает от меня на несколько шагов. Настает тишина. Комендант опять подходит, наклоняется, заглядывая мне в лицо, снимает пенсне и вновь сажает на нос. Все молчат. Он снова отходит, и я вдруг слышу его глухо вздрагивающий голос:

- Отведите его в карцер и дайте ему хлеба.

Это меня?.. Не может быть. Этого не может быть. Не может быть.

Начальник караула в третий раз щелкает каблуками и открывает рядом со мной дверь.

...Я лежу на узком дощатом топчане в карцере. Абсолютная темнота кругом. Чернота. Холодная каменная стена сбоку, Я лежу на спине, скрестив руки на груди.

Я не верю этому огромному немцу, коменданту лагеря. Меня все равно расстреляют. Расстреливают всегда на рассвете. Комендант просто обманывает меня...

Не дали же мне хлеба? Почему они не дали мне хлеба? Они не выполнили приказа коменданта. Они обманывают меня...

Это очень трудно - переходить от жизни к смерти и снова - от смерти к жизни. Я забываюсь в коротком сне, но тут же просыпаюсь от внутреннего толчка: расстреляют.

Я стараюсь думать о Родине, но воображение рисует только какие-то солнечные поля, очень много знакомых лиц, и я мысленно обращаюсь к ним; «Придите, отомстите за меня».

Засыпаю. Толчок. Расстреляют... Я крепче сжимаю руки... Не удалось. Не удалось бежать, добраться до партизан, помочь Муругову и всем товарищам. Не удалось...

А нельзя ли бежать отсюда, из карцера? Сейчас, немедленно, пока не наступил рассвет?..

Снаружи все тихо. Сбоку холодная каменная стена. Прямо дверь - ее в темноте не видно, видна лишь желтая дырочка, это замочная скважин.

Я потихоньку поднимаюсь и бесшумно крадусь к двери. Осторожно трогаю ее, щупаю, нажимаю на нее - ну, конечно, смешно, если бы дверь оставили незапертой. Окон в карцере нет. Я снова ложусь на топчан.

Толчок. Просыпаюсь. Расстреляют...

Вместо желтой дырочки в двери - уже голубая, потом она делается розовой, потом через некоторое время ярко-розовой, от нее протягивается к кирпичному полу серебряный лучик света.

Скоро все свершится. Я, наверно, умру хорошо. Это все-таки радостно понимать, что ты умрешь хорошо.

Я слышу железное постукивание ключа в замочной скважине. Вскакиваю с топчана. Под ногами деревянные колодки с матерчатым верхом.

Откуда они тут? Я надеваю их. Медленно открывается дверь, и в солнце, в голубоватом краешке неба показываются двое: немец-унтер и молодой белокурый начальник лагерной полиции - его фамилия Кунц.

Он входит. Несколько секунд разглядывает меня. Затем совершенно обыкновенным тоном спрашивает:

- Ты что же подводишь моих полицаев?

Его вопрос поражает меня. Разве важно это? Мелькает сапог - я от удара в живот опрокидываюсь на топчан. Кунц хватает слетевшую с моей ноги колодку и начинает с остервенением бить меня. Я прикрываюсь руками - боюсь, что проломит голову. Он бросает колодку на пол и, как ни в чем не бывало, снова совершенно обыкновенным голосом говорит:

- Давай выходи.

Унтер безучастно глядит на нас с улицы. Я надеваю колодки и выхожу.

Меня приводят в здание комендатуры и оставляют одного в высокой комнате со множеством дверей. По-видимому, это вчерашняя комната.

Кунц скрывается за дверью, которая прямо напротив меня. Минуту спустя дверь отворяется, и я вижу Мекке. Кунц уходит. Мекке приказывает мне войти в его кабинет, Я захожу и вижу переводчика с бабьим лицом. Он сидит на табурете у стены.

- Так вот какой ты, герой! - со злой усмешкой говорит Мекке.- А я ведь тебя, идиота, собирался перевести в рабочую команду.

- Да, да,- со смущенной улыбкой подтверждает переводчик.

Мекке берет со стола металлическую линейку.

- Кто с тобой еще хотел бежать? Отвечай!

- Я один.

- Врешь! - взвизгивает Мекке и бьет линейкой меня по лицу.- Я все знаю, что у вас творится. Все! Кто?

Снова удар линейкой. Удар обжигает, но терпимо.

- Я один.

Мекке наступает сапогом на пальцы моих ног, спрятанные под матерчатым верхом колодок, давит на них - это очень больно, но еще терпимо.

- Отвечай! Отвечай!

- Я один.

Он бьет металлической линейкой - она посвистывает, упруго изгибается и обжигает лицо, но еще терпимо. Почему он бьет меня линейкой?

- Отвечай! Кто еще?

- Я один.

- Неправда! - пищит переводчик.

С застенчивой улыбкой на круглом лице он встает с табурета и ударяет меня ребром ладони по горлу. Этого я от него никак не ожидал! Проклятый евнух!

За моей спиной хлопает дверь. Мекке и переводчик вытягиваются и щелкают каблуками. Краем глаза вижу витой серебряный погон, огромную серо-зеленую грудь с орденской ленточкой.

- Сейчас прибудут представители гестапо,- говорит уже знакомый глуховатый голос коменданта.- Выведите его.

Переводчик выводит меня из кабинета и ставит у наружной двери, как вчера, Значит, комендант не обманул. Расскажи кому-нибудь об этом - и не поверят. Хороший комендант. Разве такие бывают?.. Расстреляют меня все-таки или не расстреляют?

В комнату мимо меня проходят два офицера в галстуках и с портфелями. Это, наверное, и есть представители гестапо. А зачем еще гестапо? Они без стука растворяют дверь в кабинет Мекке. Я вижу, как они по-фашистски вскидывают руки. Потом дверь за ними закрывается. Расстреляют меня или не расстреляют?

Евнух-переводчик выталкивает меня в коридор. Расстреляют или не расстреляют? У выхода на солнечном крыльце дежурит полицай. Может быть, спросить его? Переводчик смотрит на меня печальными глазами. Его спросить?

- Хороший комендант,- говорю я.

- Господин комендант-полковник,- говорит переводчик.

- Меня расстреляют?

Переводчик отворачивается и не отвечает,

Примерно через полчаса мимо нас проходят гестаповцы с портфелями, Переводчик и дежурный полицай мгновенно вытягиваются и щелкают каблуками, Почему они все время щелкают каблуками? Гестаповцы садятся в легковую автомашину, она тотчас вздрагивает и, урча, трогается с места, оставив в воздухе голубой клочок дыма. Расстреляют или нет?

Появляется Мекке с красным, злым лицом. Он молча сует мне засохшую, в трещинках, пайку хлеба.

- В карцер его, - приказывает он полицаю.

Не расстреляют, не расстреляют, ликую я. Дали хлеба и в карцер,- значит, не расстреляют.

Журнал «Юность» № 7 1963 г.

Люди остаются людьми

Trackback(0)
Comments (0)Add Comment

Write comment

security code
Write the displayed characters


busy
 

При использовании материалов - активная ссылка на сайт https://go-way.ru/ обязательна
All Rights Reserved 2008 - 2020 https://go-way.ru/

������.�������
Designed by Light Knowledge