|
Нас везут без остановки целую ночь. Вначале мы еще слышим гул орудийной канонады и еще надеемся, что нас успеют освободить. Но потом звуки разрывов слабеют, и мы слышим лишь стук колес да по временам тревожный рее паровоза.
Стоим всю ночь напролет. Сесть нельзя: нет места. Стоим друг к другу так плотно, что можно даже спать - не упадешь. От двери распространяется зловоние: там параша. Хочется пить. Духота. Мучают вши. Дважды мне делается плохо, дважды я прощаюсь с жизнью и опять воскресаю. Находятся добрые люди - проталкивают меня к окошку. Запрокинув голову, я глотаю капли свежего ночного воздуха.
Ранним утром поезд останавливается на глухом полустанке. Я подтягиваюсь на руках, выглядываю в окошко. Блеклое небо, желтовато-серая насыпь, за ней в десятке метров - кусты...
У вагона - пожилой конвоир с винтовкой... А что, если еще раз попытать счастья?
- Господин часовой,- обращаюсь я к нему по-немецки.- Мы здесь умираем от духоты и жажды... Пожалуйста, разрешите мне на минуту вылезти из вагона, чтобы...- Я не могу сразу вспомнить нужного немецкого выражения, наконец, нахожу: - Uin auszutreten (оправиться).
Ничего более остроумного в голову не приходит.
Старик конвоир пялит на меня изумленные глаза: замызганный русский пленный - и вдруг немецкий литературный язык...
- А-а! - Немец, махнув рукой, отворачивается.
- Помогите,- прошу я своих.
Меня подталкивают снизу, я просовываю в окошко голову, затем, сжав плечи, наискосок протискиваюсь в узкий оконный проем, цепляюсь за обшивку, за угол вагона - недаром я когда-то занимался акробатикой,- спрыгиваю на насыпь...
- Хальт! - раздается от соседнего вагона.
Мигом оборачиваюсь - передо мной настороженные щелки глаз другого часового, молодого верзилы, и дуло вскинутой винтовки... Что делать?
- Я попросил разрешения у вашего коллеги оправиться,- по-немецки объясняю я верзиле,- но если это запрещено...
- Да, да, запрещено,- растерянно подтверждает старик.
- Ауф! - кричит верзила, и я понимаю, что он приказывает мне лезть обратно в вагон. И я понимаю, что еще две-три секунды - и он прикончит меня на месте.
Откуда-то берутся новые силы: я вскарабкиваюсь на буфер, хватаюсь за угол окна, подтягиваюсь, товарищи втаскивают меня за руки и плечи - сзади ударяет выстрел. Вероятно, для острастки. Ну, это еще не самое худшее!..
Опять стоим, покачиваясь в такт движению вагона. Нас одолевают вши. Тело от их укусов горит. Железная крыша вагона накаляется от солнца. Мы обливаемся потом, задыхаемся.
Ровно в полдень пунктуальные конвоиры выдают нам суп. Позволяют вынести из вагона парашу. Заодно выносят трех умерших. Поезд стоит минут двадцать, и вновь начинается пытка: вши, духота, боль в затылке и в ногах...
Выгружаемся в Смоленске. Строимся в колонну и плетемся вверх по улице. По бокам - груды кирпича, щебня, обожженное, искореженное железо. Входим в лагерь... Может, удастся сбежать отсюда?..
Умяв вечерний «порцион» - двести граммов жесткого, с опилками хлеба, принимаюсь осматривать лагерь. На углах его стандартные деревянные вышки с часовыми. За рядами колючей проволоки патрулируют солдаты... Днем тут не проскочишь. А ночью?
Заставляю себя проснуться в полночь. Бесшумно слезаю с нар. Дверь барака заперта снаружи. Через щель вижу, что лагерь ярко освещен. Слышится разноголосое скуленье и тявканье псов...
Возвращаюсь на нары. Подтягиваю колени под подбородок. Маленькой холодной змеей вползает в душу отчаяние...
«Выдержка и терпение,- говорю я себе. - Не горячиться. Не отчаиваться...»
Настает новый день. Получаем кофе. Есть хочется еще больше. У ворот выстраиваются рабочие команды. Может, попробовать, как Герасимов?
- Пошел прочь, заморыш! - Полицай замахивается на меня.
Голод сосет, голод мутит... Неужели нельзя ничего придумать? Неужели я тоже превращаюсь в доходягу?
Бреду к колючей проволоке. По другую сторону ее стоит пышущий здоровьем немец с винтовкой. Его щеки лоснятся на солнце. Он невероятно широкий, плотный, грудь, плечи, ноги огромны. Очень сытый, по-видимому.
- Haben Sie Brot (У вас есть хлеб?)? - спрашиваю я.
- Warum (Здесь: «А в чем дело?»)? - говорит он.
- Я очень хочу есть.
- Бот как (So)! - Немец улыбается.- Однако ты оригинал...
«Был, наверно»? - думаю я.
- Там живет комендант лагеря? - помолчав, снова спрашиваю я, чтобы продлить разговор, и киваю на одно из целых зданий за проволокой.
- Нет, юноша, там бордель. Тебя женщины еще интересуют?- Немец густо хохочет. Румяные щеки-яблочки прыгают.
- Глупое животное,- говорю я ему. Немец пуще хохочет.
- Ты, тень,- говорит он.- Хочешь сигарету?
- Не курю.
- Тем лучше для тебя, бедный несчастный идиот... Сгинь! - Он выпучивает глаза и хватается за винтовку.
Я поспешно ретируюсь. Немец просто подыхает со смеху.
Ночью снова душит отчаяние. После ухода Иванова и исчезновения Герасимова у меня нет больше близких товарищей. Люди пугают меня хмурой замкнутостью, ожесточением, видимым безразличием ко всему, кроме еды. Я понимаю, что сейчас силы каждого направлены лишь на то, чтобы не свалиться от голода и не умереть. Но ведь какое-то сочувствие к другим должно оставаться у нас, если мы люди?..
И я впервые задаюсь вопросом: что же это за существо - человек? Неужели голод заставит забыть о своем достоинстве, о наших убеждениях? Неужели в основе своей мы всего-навсего жалкие животные?
Все во мне протестует против такого вывода. На фронте я не раз видел, как люди сознательно рискуют жизнью во имя Родины. Многие человеческие слабости и недостатки не исключают проявления героизма, который, очевидно, всегда - порыв любой... Так что же сильнее в человеке - эгоистическое, животное начало или заложенное в нас семьей, обществом чувство любви, совести, чести нашей?..
Утром я гляжу на сторожевые вышки, на руины Смоленска - я прикрываю глаза и вижу свой дом...
Милая мама, если бы ты знала, как мне трудно сейчас!
(Продолжение следует)
Журнал «Юность» № 6 июнь 1963 г.
Люди остаются людьми
Trackback(0)
 |
Глава шестая 4
TrackBack URI for this entry
Subscribe to this comment's feed