|
Вот он, плен - Растворяется калитка в колючем заборе, огораживающем серое строение с трубой, и сотни людей, давя друг друга, устремляются к дымящимся деревянным ушатам. Наперерез толпе бросается человек в желтой форме. С какой-то веселой неистовостью он начинает бить толстой палкой по головам. Он бьет во всю силу, со всего размаха, он кричит и хохочет при этом. Я вижу, как падают под его ударами люди; я первый раз в жизни вижу, как бьют взрослых людей.
Опять делается не по себе. Слабеют ноги, и вместе с тем что-то томное и яростное вздымается во мне. Если бы у меня сохранился пистолет, то я сейчас пристрелил бы этого человека в желтом. Я пристрелил бы его совершенно спокойно, как стреляют взбесившихся животных!
И все-таки глядеть не могу... Бьют! Бьют взрослых людей, вчерашних бойцов и командиров Красной Армии!.. Что же будет-то в конце концов?..
Пленные разбредаются от ушатов, держа котелки и консервные банки, на дне которых - серая бурда. Показываются Иванов и Герасимов с такой же бурдой. Внезапно я ощущаю сильный голод.
- Дай... котелок,- прошу у Иванова.
- Тебя раздавят, не ходи, - шепчет он.
- Дай!
- Мы поделимся с тобой,- шепчет Герасимов.
У него ввалившиеся глаза, щеки запали... Мы голодаем уже много дней, но на воле было легче: там была надежда, здесь нет надежды, И товарищи не должны страдать еще и из-за меня.
Герасимов одалживает у соседа пустую банку и направляется вместе со мной в толкучку. Толпа мало-помалу редеет. Недалеко от ушатов топчутся пленные и голодными острыми глазами наблюдают за раздачей. Мне вплескивают в банку бурды, а желтый изверг ставит на моей ладони химическим карандашом крест. Такие же фиолетовые кресты на ладонях других пленных, получивших свою порцию.
Теплая серая жидкость пахнет молотыми костями и поскрипывает на зубах. Я выпиваю ее, как и все, не прибегая к помощи ложки. После еды тут же, сидя у барака, засыпаю...
Просыпаюсь оттого, что солнце бьет прямо в глаза. Рядом дремлет Герасимов. Иванова нет. Наши соседи по одному перебираются в тень на другую сторону барака. У меня разламывается от боли голова, но вижу как будто отчетливее.
- Герасимов, Герасимов!.. Он открывает глаза.
- Где Иванов? - спрашиваю я, радуясь тому, что я, кажется, и слышу получше.
- Он скоро вернется,- отвечает Герасимов.
Да, лучше. Я слышу уже не шепот, а голос, хотя и с шумами.
- У меня немного отлегло от ушей,- говорю я.
- Он ушел к санитару.
- Мне полегче.
- Там есть места для раненых, в бараке... Ты не говори, что полегче, может, тебя туда положат.
Но мне на самом деле лучше, Я рассматриваю Герасимова, ощупываю себя - карманы пусты, часов на руке нет.
- Как все было с нами?
Приходит Иванов. Утирает грязное лицо рукавом, садится.
- Стервецы,- глухо произносит он. - Что стало с людьми?
- Мне получше.
Иванов обнимает меня за плечо. Его губы дрожат.
- Только раненых, контуженых не берут... А если у тебя будет припадок?
- Ничего со мной не будет... Как нас взяли? Иванов горько усмехается.
- Наскочили на засаду. И все... Я кое-что узнал,- быстро прибавляет он и поворачивается ко мне.- Ты меня хорошо слышишь?.. Мы в Оленино, в пересыльном лагере. Пленные все прибывают. Дня через два нас отправят куда-то дальше. Давайте держаться вместе и, если представится случай... Понятно?
- Ясно,- говорит Герасимов.
Мне тоже ясно, что Иванов имеет в виду: мы попытаемся бежать.
- Только бы не ослабеть от голода. И чтобы ты... окреп, - говорит Иванов мне.
- Я постараюсь.
- Давайте походим, оглядимся,- предлагает он. Мы встаем и принимаемся тихонько бродить.
- А что же на фронте? - спрашиваю я.
- Тс-с!- Иванов прикладывает палец к губам. Из кухонной калитки выползает изувер в желтой форме. На его белой нарукавной повязке какие-то немецкие буквы - какие, я издали не вижу.
- Полицай,- тихо говорит Иванов.- Изменник. На полицае сверкающие хромовые сапоги, физиономия красная и веселая.
- Давайте от греха подальше, - говорит Герасимов.
Однако полицай уже увидел нас. Подходит, щупает, суча пальцами, материал моей гимнастерки.
- Скидывай!
- Почему это?..
- Он контужен, оставьте его, - говорит Иванов.
- Скидывай, дура,- настаивает полицай.- Я тебе хлеба дам... контуженый!
Откуда он взялся - такой? Где он жил?.. Ничего не поделаешь, снимаю с себя диагоналевую гимнастерку с двумя памятными дырочками на рукаве: следом входа и выхода пули. Я специально не зашивал их, думал, когда-нибудь покажу маме.
Полицай довольно хмыкает, бросает мне кусок хлеба, потом орет:
- Эй, эй, санитетер!
Подбегает худой желтолицый пленный.
- Раздобудь этому воробью что-нибудь взамен. У тебя сегодня готовые есть?
- Трое сегодня после обеда...
- Так вот одень его, я тебе приказываю.
- Есть!
- Не «есть», а «яволь» надо отвечать, деревенщина!
Полицай сворачивает мою гимнастерку и, посвистывая, уходит. Неожиданно я замечаю, что у нас нет знаков различия. И на моей гимнастерке, кажется, не было, хотя я сам не снимал своих треугольников... Вероятно, содрали немцы.
Санитар приносит мне вылинявшую красноармейскую гимнастерку.
- Может быть, все же возьмете его на пару дней? - говорит ему Иванов про меня.- Хоть на ночь...
- Ладно, приходите на ночь вместе...Часов, случаем, не сберегли?
- Нет.
- Ладно, ребята, приходите, переночевать устрою. Мы возвращаемся к бараку, садимся и делим хлеб. Я рад, что могу поделиться с товарищами хлебом. Только мы, пожалуй, очень уж долго и тщательно его делим.
Журнал «Юность» № 6 июнь 1963 г.
Люди остаются людьми
Trackback(0)
 |
Глава шестая 2
TrackBack URI for this entry
Subscribe to this comment's feed