|
Всю ночь меня преследуют кошмары. Всю ночь надвигаются на меня тяжелые клубящиеся тучи - я отталкиваю их, но они снова ползут с высоты, их много, я знаю, что им нет конца, но я отталкиваю и отталкиваю их, задыхаюсь, изнемогаю и все-таки отталкиваю, потому что - я понимаю это, - если я не буду отталкивать их, то они задушат меня...
Наступает утро. У меня сильный жар. Носов, которому я вечером рассказал о допросе, щупает мой лоб.
- Негодяи! - шепчет он. - Мерзавцы!
Он сам идет со мной в санчасть - небольшой дощатый барак с красным крестом на двери. У входа неожиданно встречаемся с черноусым унтером. Тот молча задирает мою гимнастерку до подбородка.
- Тиф...
И поворачивается к двери с крестом, приказав нам ждать его на улице. Носов опять шепчет:
- Мерзавцы, негодяи!.. Но ничего, ты молод, выздоровеешь. Мы выстоим, как бы нам ни было трудно, мы должны выстоять. Не теряй веры и будь хоть немного похитрее.
Снова унтер.
- Заходи.- Он сторонится меня, боясь заразиться.
Я в последний раз взглядываю на Носова и захожу в барак. Дверь за мной захлопывается.
Человек в белом халате приказывает мне раздеться. Я снимаю гимнастерку, нижнюю рубашку и вижу на своем теле розовую сыпь.
- Одевайтесь, - говорит человек в белом. - Санитар, проводите его в изолятор...
У меня какое-то странное, умиротворенное состояние, Я покорно плетусь за санитаром к лагерным воротам, к нам присоединяется вооруженный дубиной полицай. Мы идем к бревенчатой избе, стоящей вне лагеря в окружении сосен. Правда, изба тоже огорожена колючим забором и ее охраняет немец-часовой.
Сопровождающий нас полицай остается у калитки. Мы с санитаром заходим внутрь. Возле крыльца санитар спрашивает меня:
- Ты политрук, что ль?
- Нет.
- А ты меня не бойсь, я не враг. Приказано не спускать с тебя глаз, учти. Понял? Обождите минуту.
Он зовет кого-то через дверь. Появляется пожилой, желтый, заспанный человек.
- Принимай, фершал,- говорит ему мой санитар.- Да ты выдь, выдь на момент, проветрись. Я тебе должен сказать инструкцию доктора.
Заспанный фельдшер выходит. Оказывается, он не заспанный, а просто очень утомленный. Санитар отводит его в сторону.
- Велено передать,- слышу я его шепот,- чтоб за этим больным особо присматривали, он политрук. Понятно? И все вытекающие последствия.
Мне уже невмоготу стоять. Ноги подкашиваются.
- Так что лечи как следует, - шепчет санитар.
- Ты скажи военврачу, чтобы медикаментов прислал, - отвечает фельдшер.- Что я могу делать с пустыми руками?.. Пойдемте,- говорит он мне.
У меня, наверно, вновь начинается бред. Мне чудится, будто мы входим в празднично убранную крестьянскую избу. Перед темными образами в углу красновато теплится лампадка. Пол застлан пестрыми половиками. Кто-то невидимый совершает молитву... или это стон?
- У меня есть пара чистого белья. Переоденьтесь.- Фельдшер протягивает мне прохладный белый сверток.
Я переодеваюсь. Теперь я тоже белый. Мы вступаем в праздничный храм. Мы шествуем по нарядному ковру, мы медленно продвигаемся к светлому окошку.
- Параша у выхода,- предупреждает фельдшер. Вдоль стен стоят двухъярусные койки. На них люди. Зачем они здесь?
- Ложитесь пока на верхнюю. Освободится место внизу, тогда переведу. Сможете залезть?
- Спасибо. - Я очень люблю этого человека, фельдшера.
Я всех сейчас люблю. Всех, всех людей.
Я ложусь на койку. Мне удивительно хорошо. Мне тепло и покойно... Своды раздвигаются. Надо мной глубокое небо. Лишь бы на меня опять не поползли тучи. Я так боюсь этих туч... Пожалуйста, не надо туч! Пожалуйста, не надо!
...Я теряю всякое представление о времени. Я иногда поднимаюсь, слезаю с койки - мне при этом кажется, что я вылезаю из вагонного окна и у меня длинные, как у обезьяны, руки,- я иду к параше, потом, раскачиваясь, снова взбираюсь на свое ложе. Порой в мое изголовье ставится баночка с кашей и кладется кусочек сахару. Баночку я прошу взять обратно-я не хочу каши, я только хочу воды. Я сосу сахар и запиваю его водой.
Я всех люблю. Мне постоянно тепло. Мне тяжело, что-то мешает мне, и все-таки мне хорошо. Я люблю свою койку, светлый квадрат окна и особенно руки, которые подают мне воду и сахар.
Не знаю, сколько проходит дней и ночей, прежде чем настает это. Это очень страшное. Я чувствую вдруг, что начинаю раздваиваться. Мне страшно. Мое «я» вдруг раскалывается и двоится» Одно «я» лежит на койке, другое «я» где-то в стороне и надо мной» Очень трудно удержать обе половины вместе, я борюсь изо всех сил, хватаю руками другую свою половину, стараясь удержать ее. Но она хочет оторваться от меня: она мое второе «я».
- Не отпущу, не отпущу! - кричу я,- Не отпущу!
Баночка с водой стучит о мои зубы. Делаю несколько глотков. Мои «я» соединяются. Но это лишь короткая передышка. Скоро опять завязывается отчаянная борьба.
- Не дам! - кричу я.- Не дам!..
Начинаю метаться по койке, ловя уходящую свою части, задыхаюсь, теряю последние силы... Где я? Что со мной? Темный горячий клубок душит меня.
- Помогите мне! - кричу я.- Помоги-ите!..
Дует ветер. Прохладное, чистое облако. Чьи-то любящие руки поддерживают меня. Я глубоко вздыхаю, минута облегчения, и я перестаю вообще что-либо ощущать...
Я сплю, долго-долго сплю. Просыпаюсь, съедаю кашу, сахар - и снова сплю.
- Ну, как? - спрашивает меня фельдшер. - Полегче?
- Да. Спасибо.
- Теперь будете поправляться. Самое опасное перевалили.
Постепенно все становится на свои места... Я о плену, в Борисовском лагере, в тифозном изоляторе. Меня продал начпрод Рогач - он предатель и изменник Родины, а капитан Носов - очень порядочный человек. Немцы рвутся к Волге, но нам надо выстоять и надо не терять веры. А мне, кроме того, следует быть похитрее...
- Какое сегодня число? - спрашиваю я через несколько дней фельдшера.
- Двадцатое августа. Сегодня я переведу вас к выздоравливающим.
Значит, я лежу тут больше десяти дней... А что будет дальше? Кто сможет ответить на этот вопрос?
Я впервые выглядываю в окно и вижу за рядами колючей проволоки сосны, пожухлую траву и поблекшую, уже тронутую кое-где желтизной листву берез на косогоре.
Журнал «Юность» № 7 1963 г.
Люди остаются людьми
Trackback(0)
 |
Глава седьмая 3
TrackBack URI for this entry
Subscribe to this comment's feed