|
Наше относительное благополучие кончается, как и все на войне, внезапно. Одним светлым морозным утром, когда по заданию комиссара я корпел в штабе над переводом дневника убитого обер-лейтенанта, немцы неожиданным ударом опрокидывают нашу оборону и выбивают нас из деревни - почти таким же манером, каким они дважды выбивали нас при Шлепкове... Я бегу в рядах отступающих бойцов и мучаюсь мыслью: как же так, ведь Симоненко не новичок, о войне он знает не понаслышке; а может командир полка и не виноват, что мы опять бежим, может, виноватых надо искать где-то выше?
До нового места добираюсь с опозданием и за это получаю нагоняй от Симоненко. Оказывается, я должен был задержать любую повозку и нестись вслед за ним - сам он ускакал на коне. Я был нужен.
Симоненко зол, мечется от окна к окну.
Комиссар Худяков, хмурясь, сидит в углу под образами. Начальник штаба стоит у стола, как провинившийся школьник.
- Соедините меня со штадивом.
- Связи еще нет, товарищ комполка,- чуть слышно говорит лейтенант.
- Так это же не война, а хреновина одна! - кричит весь красный Симоненко.- Каждый день этот букет... вонючего запаха!
- Кушать будете? - выглядывая из-за печи, спрашивает повар.
- Пошел...- кричит Симоненко.- Водка есть?
- Водки не надо, - негромко, но твердо говорит Худяков.
Симоненко стихает и садится к столу. Начальник штаба докладывает о потерях. Симоненко опять вскакивает на ноги, застегивает полушубок и решительно объявляет:
- Еду к хозяину.
Хозяином он называет командира дивизии, того грузного подполковника с одутловатым лицом, по заданию которого он так лихо контратаковал немцев в новогоднее утро.
Я молча беру карабин.
- Оставайся с комиссаром, - приказывает Симоненко.
Он возвращается к вечеру в отличном расположении духа. По его распоряжению я вызываю командиров батальонов, командиров спецподразделений, штабное начальство, приглашаю оперуполномоченного Милютина. Симоненко проводит совещание. Насколько я могу уразуметь, нам предстоит переброска на другой участок фронта и большие наступательные бои.
Немедленно после этого совещания Худяков вызывает в штаб полка политработников. Спокойным тоном, как хороший учитель, он говорит, что надо усилить политико-воспитательную работу, так как наши отдельные неудачи деморализующе подействовали на бойцов, а нас ожидают новые серьезные испытания,
Пока я сижу с Худяковым в штабе, Симоненко успевает подзаправиться. Подзаправиться в буквальном смысле: от него за несколько шагов несет бензином, точнее, немецкой горючей смесью спирта и бензина.
Симоненко вновь весел, шутит, в его глазах снова чертики.
- Отойди, адъютант, взорвусь,- предупреждает он, вставляя в рот немецкую сигарету и поднося к ней огонек зажигалки, тоже немецкой.
Худяков укоризненно качает головой.
- Опять дань разведчиков?
- Ясно... Адъютант же у нас спит,- с усмешкой отвечает Симоненко.
Это камешек в мой огород. Днем я отказался от поездки в тыл с нашим начпродом Рогачом, симпатичным парнем с подбритыми бровями, который обещал снабдить меня «горилкой» и военторговскими папиросами для командования. Я, возможно, и поехал бы, да побоялся новых нареканий Симоненко, что меня нет под руками в нужный момент...
Выступление батальонов назначено на 21.00. Штаб полка должен сняться с места через час после их ухода. Без четверти девять Симоненко посылает меня узнать, готовы ли подразделения к маршу.
Выхожу из избы. В воздухе морозный туман. На улице обычная сутолока построения, Покрикивают простуженными голосами командиры.
Подражая Симоненко, я тоже кричу:
- Комбат-один!
Меня подозрительно оглядывают в темноте.
- Комбат-один! - повторяю я громче.
- Я... В чем дело? - отзывается в хвосте строящейся колонны низкий голос.
- Готовы ли люди к маршу? - строго спрашиваю я, подходя.
- Так точно,- отвечает комбат, силясь разглядеть меня в тумане,
Я шагаю дальше и снова кричу:
- Комбат-два... Готовы ли к маршу?
- Готов! - весело отвечает звонкий голос.
Иду дальше и снова уверенно спрашиваю:
- Комбат-три! Готов ли?
- Это еще кто такой? - раздается рядом хриплый медлительный голос высокого, затянутого в портупею человека.
- Адъютант командира полка... Вы комбат-три?..
- Знаешь, что, адъютант... Катись-ка ты к дьяволу,- раздраженно говорит высокий.
- Готов ли ваш батальон к маршу? - потише, но столь же строго спрашиваю я.
Откровенно, я просто побаиваюсь, что, спрашивай я нормальным человеческим тоном, мена не захотят слушать.
- Готов, готов... Да научитесь обращаться по форме, - отходя, желчно произносит командир третьего батальона.
Возвращаюсь в дом и докладываю, что все готовы.
- Добре, - отвечает Симоненко.
Он и Худяков пьют чай. Минут через двадцать снова выхожу узнать, выступил ли последний батальон. На улице все тот же туман и сутолока построения.
Не решаясь больше тревожить желчного комбата-три, я обращаюсь к одному из бойцов:
- Вы третьего батальона?
- Кажись, третьего.
Колонна и в ней боец, ответивший мне, трогаются.
Прихожу и сообщаю Симоненко, что третий батальон выступает,
Через полчаса Симоненко сам выходит наружу. Возвращается разъяренный,
- Адъютант!
- Я!
- Ты что арапа заправляешь? Третий батальон еще стоит!
- Мне сказал боец...
- А бойцов о таких вещах не спрашивают. Ничего не понимаешь!
«Ничего, - с горечью соглашаюсь я про себя.- Ничего не понимаю, ничего толком не умею».
Отчитав меня, Симоненко достает карту и приказывает вызвать начальника штаба. Я прошу телефониста соединить меня с «третьим».
Наконец батальоны уходят. Выезжает штаб. Ездовой выносит чемоданы командира и комиссара и укладывает на повозку. Рядом водружает свои мешки наш повар.
Туман рассеивается. Над головой ярко блестит молодой месяц. Кошевка с командиром и комиссаром, повизгивая полозьями, уносится вслед за батальонами.
Я, провинившийся («ничего не умею»), сижу на хозяйственной повозке, которая плетется со штабным обозом. Шествие замыкает комендантский взвод.
Журнал «Юность» № 6 1963 г.
Люди остаются людьми
Trackback(0)
 |
Глава вторая 3
TrackBack URI for this entry
Subscribe to this comment's feed