|
Сияет солнце. Небо очень высокое и светлое. Теплынь.
После очередного пополнения нас опять человек семьдесят, и все мы во дворе зондерблока. Сегодня Первомай. Настроение приподнятое.
Наши мысли сейчас устремлены далеко на восток, туда, к Красной площади, где покоится прах великого Ленина, где - в тот самый момент, когда мы стоим здесь, оцепленные фашистской колючей проволокой, - четко маршируют наши войска на военном параде. Милая Родина, ты жива, ты борешься, и ты побеждаешь, а это ведь главное! Пусть сегодня мы оторваны от тебя нашим несчастьем и сотнями километров пути - сердцем своим, всеми помыслами своими мы с тобой.
Мы стоим перед бараком и смотрим на восток.
Мы стоим в положении «смирно» и молча - это наша безмолвная демонстрация. А на нас смотрят часовые-пулеметчики с вышек, за нами пристально следят дежурный полицай и солдат с винтовкой, поставленный сторожить зондерблок по случаю праздника. Смотрят на нас и пленные английские летчики и наши военнопленные-инвалиды, занимающие два барака наискось от зондерблока.
В лагере тишина. Начинается смена караулов - значит, уже одиннадцать. Сейчас в Москве на Красной площади заканчивается военный парад.
- Вольно! - произносит кто-то за моей спиной. Мы покидаем наши символические посты и начинаем прогуливаться вокруг барака.
Я хожу вместе с Толкачевым. Мы с ним теперь близкие друзья. Толкачев поделился со мной своим замыслом. Он считает, что мы должны силой прорваться из лагеря. Ночью во время воздушной тревоги, когда в лагере выключают свет, надо бесшумно снять полицая, незаметно подползти к внешним рядам заграждения, потом быстро закидать его шинелями, плащ-палатками, и, перебравшись через проволоку, бежать к партизанам в лес. Конечно, немцы откроют огонь, и, возможно, многие погибнут. Но другого пути нет. И я согласен с Толкачевым. Мы обязаны рассматривать себя как боевую единицу, попавшую во вражеское кольцо. Война продолжается, продолжается, собственно, и то окружение, в котором мы очутились летом прошлого года. Нам надо сделать последний рывок. Но поддержат ли нас остальные товарищи?
- Сегодня после проверки я разговаривал кое с кем,- негромко говорит мне Толкачев. - Идея нравится, но ребята того мнения, что надо как-то снять еще часового с угловой вышки. Если бы раздобыть хоть одну паршивую гранату!
У торца барака, обращенного в сторону английского блока, мы останавливаемся. Мы видим, что группа англичан рассаживается полукругом, в руках у них музыкальные инструменты: труба, аккордеон, кларнет... Несколько человек издали приветствуют нас по-антифашистски - вскинутым к плечу кулаком.
Неожиданно мы слышим знакомую вещь. Или это галлюцинация слуха? Англичане играют «Москву майскую».
Утро красит нежным светом Стены древнего Кремля. Просыпается с рассветом вся советская земля. Любимая песня моего детства!.. Мы снова замираем. Мы видим, что англичане, прогуливающиеся в своей загородке, тоже останавливаются, вытягиваются, смотрят на нас и в то же время на восток, в сторону нашей Родины. Так они выражают нам свою солидарность. Молодцы англичане! Если бы они только не тянули со вторым фронтом.
А оркестр уже выводит мелодию припева, и я тихонько подпеваю:
Кипучая, Могучая,
Никем непобедимая,
Страна моя, Москва моя.
Ты самая любимая!
Рядом с музыкантами показывается новая группа пленных англичан. Они вдруг приближаются к нашему забору и перебрасывают через него пакеты. Затеев вскрывает один из них - в нем печенье, сигареты, сушеные фрукты.
- Прекратить! - орет дежурный полицай. Солдат подбегает к английскому блоку, угрожающе щелкая затвором. Затеев, торопливо подобрав пакеты, поспешно скрывается в бараке.
Откуда-то выскакивает Мекке, как всегда, щеголеватый и злой. Он кричит нам:
- Если вы посмеете ответить им, я прикажу закидать зондерблок гранатами!
Он энергичным шагом направляется к англичанам. Но те успевают доиграть «Москву майскую» до конца.
Жаль, что мы не сможем ответить нашим союзникам хорошей песней, с Мекке шутки плохи: он действительно может приказать закидать нас гранатами.
- Гляди! - говорит Толкачев и кивает на блок инвалидов.
Я поворачиваю голову. Худые, заморенные люди выстраиваются в две шеренги. Некоторые на костылях, кое у кого болтаются пустые рукава.
Перед строем появляется бородатый человек на клюшке. Он взмахивает палкой, и мы слышим, как дружно, сильными, грубыми голосами запевают инвалиды:
Броня крепка, и танки наши быстры,
И люди наши мужества полны,
В строю стоят советские танкисты,
Своей великой Родины сыны!
Озноб восторга пробирает меня. А я, дурак, еще когда-то сомневался в них, в своих товарищах по несчастью, думал, что голод и издевательства надломили их и они больше не способны ни к какой борьбе.
Нет, не животные, мы, и нет такой силы, которая превратила бы нас в животных!..
Лагерь, кажется, цепенеет. Цепенеют от растерянности часовые на вышках, полицаи, солдат с винтовкой, стерегущий нас. Цепенеет от страха и неожиданности эондерфюрер: он явно ошеломлен - я вижу его застывшую фигуру на полпути к блоку инвалидов. Цепенеют от восхищения многие англичане. Замираем от чувства глубокой благодарности и любви к нашим товарищам мы, обитатели зондерблока: коммунисты и комсомольцы, бойцы, командиры и политработники - выявленные и невыявленные.
А калеки-пленные с прекрасными, одухотворенными лицами продолжают:
Гремя огнем, сверкая блеском стали.
Пойдут машины в яростный поход...
Крикни кто-нибудь сейчас: «Вперед, за Родину!»- и мы с голыми руками бросимся на колючую проволоку, на вышки, на охранников. Ну, крикни же кто-нибудь! Ну!
Я чувствую, что меня больше ничто не страшит; в эту минуту я понимаю людей, закрывающих своим телом вражескую амбразуру,- сейчас у меня на душе то же, что было в рощице, когда нас окружили немецкие автоматчики и когда у меня вдруг совершенно пропал страх и я почувствовал, что меня невозможно убить,
Никто не подает команды в атаку. Песня заканчивается. Молча я ухожу в барак, ложусь на нары, закрываюсь с головой шинелью. Затеев сует мне пол-галеты и сухую сладкую ягодку - моя доля от подарка англичан.
Наутро в зондерблок приводят бородатого человека на клюшке. Потом - еще одного инвалида. Наши жмут им руки, благодарят. Бородатого зовут Громов, его товарища - Недоткин. Они держатся с нами просто и дружелюбно.
После обеда Громова вызывают на допрос. Вечером его опять тащат к зондерфюреру. На следующий день - снова. Проходит неделя, и одним светлым майским вечером Громов возвращается к нам с допроса, сопровождаемый самим зондерфюрером и шефом.
- Achtung! - выкрикивает Мюллер.
Мы соскакиваем с нар, становимся по стойке «смирно». У Мекке на губах язвительная усмешка.
- Позвольте, дорогие товарищи, представить вам вашего коллегу... Алексей Иванович Муругов, бывший прокурор города Москвы, а в войну - дивизионный прокурор, коммунист, депутат и прочая и прочая... Пожалуйста, Алексей Иванович,- кривя губы, добавляет Мекке,- теперь вы можете спокойненько отдыхать.
Громов-Муругов, тяжело припадая на клюшку, направляется на свое место.
- Это что, правда? - спрашивают его.
- Правда,- подавленно отвечает он.
Мекке уходит. Муругов ложится. Тем же вечером Толкачев перебирается со своими вещами на нары к Муругову. Они долго о чем-то шепчутся.
Ночью мы опять слышим близкую стрельбу. Пулеметчик с вышки дает короткую очередь по зондер-блоку. Когда наступает рассвет, мы видим пробоины в крыше, а попозднее находим сплющенную пулю на железном листе возле печки.
После завтрака - все того же теплого горьковатого пойла, «кафе»,- Толкачев зовет меня на улицу.
- Как бы ты посмотрел на такое дело? - говорит он, когда мы уединяемся. - Кому-то из нас надо попытаться немедля бежать, сперва кому-то одному, чтобы найти партизан и сообщить им о Муругове и о других наших старших товарищах... Пусть партизаны ударят по вышкам и подгонят поближе какую-нибудь повозку. Надо спасать Муругова любой ценой. Понимаешь?
- Да.- Чувствую, что по моему телу ползут мурашки.- Понимаю, Леша. Я тоже думал об этом. Я попытаюсь.
Легко сказать - попытаюсь! После первомайских волнений в лагере зондерблок охраняют два вооруженных винтовками солдата и два полицая. На каждой стороне забора по охраннику. К тому же отныне нам запрещено выходить после отбоя из барака даже в уборную. Нас уведомили, что часовые будут стрелять без предупреждения.
- У тебя есть уже какой-нибудь конкретный плач? - спрашивает Толкачев.
- Да, есть.
Хорошо, что товарищи доверяют мне столь опасное дело. Я ловкий и еще довольно сильный, я невысокий, неширокий в плечах - мне легко пролезть сквозь колючку; я знаю немецкий - это тоже может пригодиться; наконец, как всякий северянин, я хорошо ориентируюсь в лесу.
Выбор правильный.
Рассказываю Толкачеву, как, по-моему, можно было бы бежать одному. Мы обсуждаем подробности больше часа.
Следующим вечером Толкачев просит меня подойти к Муругову. Тот ждет меня в противоположном от выхода конце барака. У него крупные глаза, спокойное, немного отекшее лицо.
- У меня к вам личная просьба,- шепчет он, взяв меня под руку.- Если доберетесь до наших, передайте, что меня выдал капитан Дзюбенко, одиннадцатого года рождения, уроженец Винницкой области. И еще, пожалуйста, мой домашний адрес: Москва, Лихов переулок... Запомните?
- Запомню.
Муругов пожимает мне руку повыше локтя и сразу уходит. Я забираюсь на свое место у окна и с помощью Толкачева начинаю кроить из отпоротых рукавов его телогрейки чувяки - мягкие матерчатые сапоги.
Журнал «Юность» № 7 1963 г.
Люди остаются людьми
Trackback(0)
 |
Глава девятая 5
TrackBack URI for this entry
Subscribe to this comment's feed