|
Немцы в трауре. Немцы вывесили с черной каймой флаги... Весь февраль, словно в отместку за свое поражение на Волге, здешние немцы с особенным усердием измываются над нами. Метут метели, мокрый снег лепит лицо, а мы с утра до вечера маршируем и поем. От деревянных колодок кровавые мозоли на ногах, кружится от голода и слабости голова, а мы маршируем и поем. Злой гном, наш шеф, придумывает новое наказание для провинившихся: приказывает садиться в снег и сидеть, не шевелясь, пять минут. Кто не выдерживает - лишается обеда. «Раз, два, три!» - хрипло командует старший. «Если завтра война»,- кажется, в тысячный раз ослабевшим, дрожащим голосом запевает запевала. «Клац, клац, клац», хлопают наши колодки... Тяжело, но и радость на сердце: наконец-то большой неролом в войне.
И скоро повсюду повернут их и погонят безостановочно - в этом теперь никто не сомневается.
Однажды под вечер в зондерблок приводят новенького: худого, старого, в огромных, слетающих с ног колодках. Зимодра, подойдя, обнимает его. Оказывается, это наш старший по Борисову, полковой комиссар, которого немцы возили в Берлин, пытаясь переманить на свою сторону. Не вышло! Молодец, товарищ полковой комиссар!
Утром его вызывают к зондерфюреру. Потом по очереди вызывают Зимодру, Худякова, Костюшина. День спустя к зондерфюреру ведут Типота, Виктора, Ираклия, Ваську и остальных наших (Ираклий потом рассказывает мне, что на каждого из нас заводится учетная карточка - вероятно, перед отправкой в какой-то новый лагерь). В числе последних вызывают и меня.
Длинноносый шеф указывает мне на дверь, куда я должен войти. Стучусь.
- Herein!-слышится изнутри. Вхожу. Чистая, светлая комната.
За письменным столом сидит одетый с иголочки зондерфюрер Мекке.
- Фамилия?
Он помечает на карточке мою фамилию, затем перебирает тонкими пальцами картонные папки, видимо, наши личные дела.
- Можете сесть.
Сажусь на табурет, стоящий посреди комнаты. Страшновато почему-то. Мекке читает бумаги, усмехается.
- Вот почему вы сразу отозвались на мое «herein». Вы были переводчиком в штабе полка?
- Да.
- Прекрасно. - Он откладывает лапку в сторону.- Значит, если верить вам и бывшему вашему комиссару полка Худякову, вы не политрук?
- Нет. Когда я поступил в армию, мне было семнадцать лет, я еще не мог быть политруком.
- Я знаю ваши порядки, можете не разъяснять. - Мекке вооружается карандашом и листком чистой бумаги.- Отвечайте быстро: сколько вам лет и месяцев сейчас?
- Восемнадцать лет и четыре месяца. - Дата рождения?
- Четырнадцатое октября тысяча девятьсот двадцать четвертого года.
- В каком году пошли в школу? Быстро, быстро!
- В тридцать первом. Мне не было еще семи лет.
- В каком закончили?
- В сорок первом.
- Сколько было лет?
- Шестнадцать.
- Когда поступили в армию?
- Четырнадцатого декабря сорок первого. Мне было семнадцать лет и два месяца.
Мекке отчеркивает карандашом свои вычисления.
- Stimmt, как говорится. Но это еще не все. Как вы семнадцати лет попали в армию?
- Пошел добровольно.
- Что, комсомолец?
- Да.
- Гм... Похвальная прямота. У нас здесь редко сознаются в своей принадлежности к комсомолу, то бишь к Всесоюзному ленинскому коммунистическому союзу молодежи, не так ли? Хотя мне-то отлично известно, что восемьдесят процентов вашей молодежи - комсомольцы.
Еще несколько вопросов. Отвечайте быстро. Последняя занимаемая должность в армии?
- Заведующий делопроизводством в штабе дивизии.
- Звание?
- Старший...- Я прикусываю язык. Поймал меня, сволочь.
Мекке насмешливо кривит губы.
- Старший политрук? Старший лейтенант?.. Не верю.
- Старший сержант, - помедлив, В Смоленске я зарегистрировался как техник-интендант второго ранга.
- С какой целью?
- Хотелось встретить кого-нибудь из командиров-сослуживцев.
- Понятно. Рассчитывал найти знакомых, стакнуться и бежать. Правда? Ну, ну, договаривайте до конца!
- Нет, - твердо отвечаю я.- О побеге я не думал.
Ишь чего захотел, проклятый шпион!
- Ладно,- говорит Мекке.- Где вы изучали немецкий язык? В спецшколе НКВД?
- В обыкновенной школе, в десятилетке. Кроме того, я брал частные уроки.
Мекке закуривает сигарету.
- И последний, так сказать, деликатный вопрос... Что бы вы сделали со мной, если бы я попал к вам в плен? - Его холодные, колючие глаза, кажется, прощупывают меня.
- Ну, как и любого немецкого офицера...- подумав, отвечаю я, но он прерывает:
- Расстреляли бы?
- Отправили бы в лагерь для военнопленных.
- Вы пешка, - внезапно раздраженно говорит Мекке. Возможно, я переведу вас в блок для рядовых. Можете идти.
Вернувшись в зондерблок, я подробно рассказываю Худякову о своем разговоре с Мекке.
- Тебя обязательно выпустят отсюда,- говорит Худяков.- Только будь поосторожнее с незнакомыми. И вообще научись не показывать, когда это нужно, своих чувств - прибереги для настоящего дела.
- Постараюсь...
Тянутся снежные, вьюжные дни. Заканчивается февраль. Настает март. Мы все чаще поглядываем на восток, откуда вместе с солнцем приходят к нам новые надежды. В лагере упорно бродят слухи, что немцы медленно отступают по всему фронту. С мыслями о фронте мы теперь укладываемся на свои треклятые тесные нары, с этими мыслями пробуждаемся по утрам.
Очередное серенькое утро.
- Aufl Auf! - лает угрюмый шеф.
- Подъем! - кричит старший.
Шеф зовет его к себе и что-то быстро говорит ему.
- Всем выходить с вещами! - дрогнувшим голосом командует старший.
Неприятно сжимается сердце. Товарищи берут вещмешки, противогазные сумки - у кого что есть, я цепляю к крючку шинели котелок, и мы выходим. Выстраиваемся в колонну на дороге за оградой. Нас окружают конвоиры. Появляется Мекке в сопровождении нескольких офицеров.
Мекке достает из портфеля бумагу и начинает выкликать людей по фамилии в алфавитном порядке. Вызванные строятся отдельно.
Уходят полковой комиссар, Зимодра, наш старший - майор, Костюшин, Васька. Потом Виктор, Соколов-Типот, Худяков, Ираклий... Через четверть часа на дороге напротив зондерблока нас остается всего человек двадцать.
Мекке прячет список и вместе с другими офицерами направляется в здание комендатуры.
- Марш!- командует начальник конвоя. Колонна отобранных трогается. Даже не удалось попрощаться с друзьями!
Нашей группе приказывают повернуться кругом. Немец-ефрейтор и полицай ведут нас мимо кухни к серому дощатому бараку, огороженному новеньким колючим забором.
- С новосельем вас, землячки,- улыбается полицай, закрывая за нами калитку.
Ефрейтор с красным, пьяным лицом размышляет с минуту, затем, сняв перчатку, показывает нам два пальца.
- Zwei Mann. Kafee holen.
- За кофеем. Двух, - переводит полицай и указывает на меня и на плечистого синеглазого человека.
Журнал «Юность» № 7 1963 г.
Люди остаются людьми
Trackback(0)
 |
Глава девятая 3
TrackBack URI for this entry
Subscribe to this comment's feed