|
Ровно через неделю меня выписывают из медсанбата, Всю эту неделю я усиленно занимался немецким языком, много размышлял. Я пришел к выводу, что главная моя беда в том, что; помимо слабого знания военного дела, я еще плохо знаю людей, человека вообще, даже самого себя. Так, я был уверен, что владею своими инстинктами, а что получилось? Нина, и правда, преподала мне хороший урок, и я не забуду его... Чтобы стать настоящим человеком, достойным защитником Родины, думал я, надо научиться подавлять в себе животные инстинкты, в первую очередь страх перед смертью - и человек это может, человек ведь все может!.. Значит, изучать военное дело, постараться постигнуть внутренний мир человека-бойца, а через него, вероятно, многие сложности жизни на войне - вот моя задача. Я обязан сам восполнить то, чего недоставало в нашем воспитании мирного времени.
Кажется, я здорово повзрослел за эту неделю, повзрослел и поумнел... Нину видел лишь дважды, когда ходил на перевязку, но заговорить с ней не осмелился; меня мучил стыд.
И вот я и голубоглазый лейтенант, выписанный вместе со мной, шагаем по разъезженной февральской дороге к линии фронта. Светит невысокое солнце, морозец веселит кровь.
- Ничего, - рассуждает лейтенант.- Хоть техника у них и богатая, но совести ни черта нет. На войне это имеет исключительное значение, по себе знаю. Представь того же вора. Дай ему, какому нибудь карманнику, по морде - никогда не ответит, а то и в штаны накладет.
Замечал? Немцы, конечно, могут воевать, но механически, а так, чтобы по сознанию - здорово живешь! Ты, я слышал, доброволец?
- Да.
- У меня во взводе тоже был доброволец, учитель. Отвлек на себя огонь, нас выручил, а сам... все. Я бы памятник поставил ему.
Быстро летит за разговорами время. Мелькают телеграфные столбы с оборванными проводами. Проходят мимо безлюдные, полузасыпанные снегом и полусожженные деревни. Слепят глаза блещущие на солнце ледянистые пригорки, замерзшие ручьи, сверху белые молодые сосенки - моя давняя любовь...
Через два часа мы делаем привал. Стучимся в покосившуюся избенку у перекрестка дорог. Дверной засов отодвигает замшелый старичок.
- Здравствуй, дедушка. Можно часок передохнуть?- бодро спрашивает лейтенант.
- А что же? Заходьте, отчего не можно?
В избе черный, давно не мытый пол, темные стены, но тепло. Мы сбрасываем с плеч вещмешки, расстегиваем шинели и садимся на лавку к столу. Лейтенант вынимает кисет и угощает табачком старика, который, не снимая шубенки, усаживается напротив.
- Как живете тут, дедушка?
- А ничего живём, не трогают, слава богу,- охотно отвечает старичок, ловко ладя кривыми пальцами цигарку.- Не жалимся.
- Вы один живете? - спрашиваю я.
- Не один... постояльцы всегда есть, не дают пропасть: кто хлебца, кто чего иного. Так и жиём.
- А родные где?
- А родные, кто где. Сноха с малыми куировалась, сынок воюе. Старуха недавно померла... Но ничего, схоронили, ничего.
Лейтенант толкает меня коленом.
- Давай сообразим насчет закусить. И отец не откажется.
Старичок оживает, бросает шубенку на печь и принимается хлопотать вокруг заляпанного чем-то белым самовара. Сунув зажженные лучины в трубу, он тащит его в сени. Мы развязываем вещмешки и достаем сухой паек, выданный в медсанбате: четыре сухаря, кусок сахара, комочек комбижира и плитку концентрата горохового супа-пюре.
Через четверть часа мы дуем на кружки, грызем сухари» Старичок прячет в карман выделенную ему долю сахара, сухари делит на три равные части.
- Так и жиём, - твердит он.
Журнал «Юность» № 6 июнь 1963 г.
Люди остаются людьми
Trackback(0)
 |
Глава четвертая 1
TrackBack URI for this entry
Subscribe to this comment's feed