|
На фронт я пошел добровольно. 14 декабря 1941 года солнечным морозным утром я постучался в избу, где квартировали командир и комиссар части, остановившейся по пути с Урала в большом вологодском селе для короткого отдыха.
В этом же селе жили мы, мобилизованные на рытье окопов,- занятие, на мой тогдашний взгляд, совершенно бесполезное: был разгар нашего наступления под Москвой...
На мой стук за дверью прогремел низкий голос:
- Войдите!
Я вошел и увидел плотного рыжеватого майора, обутого в новые валенки.
Я поздоровался и протянул рекомендательное письмо, которым накануне снабдил меня знакомый политрук,
- Комиссар, это тебе,- посмотрев на конверт, крепким, густым басом сказал майор.
Из-за перегородки появился высокий военный, молча взглянул на меня и отошел с письмом к окну.
- Просится добровольцем,- резко сказал он через минуту.
Майор поднял густые рыжие брови.
- Никаких добровольцев мы брать не можем. Комиссар сел на стул. Майор - на лавку к столу.
Я стоял у порога, комкая в руках шапку.
- Не можем, - звучно и низко повторил майор. Я был упрям.
- По-моему, я не в гости к вам прошусь...
- Что? - удивился майор.
- Я хочу воевать. Майор надел очки.
- Сколько вам лет? - спросил он, как-то по-новому, серьезно и придирчиво разглядывая меня.
- Вы садитесь,- сказал комиссар и закурил папиросу.
- Восемнадцатый,- ответил я, проглотив конец слова так, что могло послышаться «восемнадцать». Точно - мне было семнадцать лет и два месяца.
- Вас надо еще учить,- сказал майор.
Я расстегнул ватный пиджак, чтобы были видны мои оборонные значки - я предусмотрительно надел их, отправляясь в штаб части,- и полез в карман за документами.
- Вот справка. Все «отлично». По военному долу тоже.- Я выложил на стол все свои бумаги.- Подлинник аттестата в Ленинградском институте журналистики имени Воровского,- добавил я для солидности.
Майор пробежал глазами мои бумаги и передал комиссару.
- И все-таки не можем.
- Но почему?
- Убить могут.
- Не всех же убивают,- глубокомысленно заметил я.
- Скажите, пожалуйста! - Майор иронически усмехнулся и посмотрел на комиссара. - Романтика заедает молодежь, опоздать боятся... Твое мнение?
Комиссар, по-видимому, колебался.
- Значит, редактировали стенгазету? - для чего-то спросил он (об этом было написано в характеристике, выданной мне директором школы и нашей комсомольской организацией).
- Романтика! - снова загремел басом майор.- Губительная, вредная романтика!
- Романтика бывает всякая,- сдержанно сказал комиссар.- Бывает и хорошая. Бывает и такая, без которой вообще нельзя. - Знаешь что,- сказал он, обращаясь к майору,- давай возьмем его на свою ответственность в порядке исключения.
Я притаил дыхание.
- Формальные трудности, я думаю, мы преодолеем...
- Дело не в формальных трудностях, а в существе,- вставая, сказал майор. Стали видны морщины и тяжелые складки возле его рта.- Что он знает о войне и что будет делать на войне? На экране, сам понимаешь, все это выглядело красиво, в книжках - здорово... Я хочу предупредить вас,- глядя на меня серьезными, пожалуй, слишком серьезными, глазами, сказал майор,- предупредить, прежде чем дать окончательный ответ Война - это не то, что вы себе представляете или можете сейчас себе представить. На войне убивают...
- Товарищ комполка...- негромко сказал комиссар.
- Обожди,- остановил его майор.- Я хочу, чтобы они знали, на что идут. Убивают, понятно вам?.. Это тяжелый труд. Война - это грязь, голод, окружения, когда вы будете валяться с разорванным животом и никто не сможет помочь вам. Это постоянный страх перед смертью... И все это будет продолжаться долго, нам придется еще долго воевать... Подумайте, потому что обратного пути не будет.
Я был несколько озадачен и не нашелся сразу, что ответить.
- Вы, конечно, можете еще подумать,- сказал комиссар,- Подумайте наедине с собой, со своей совестью. Нам нужны сознательные бойцы, тут командир прав. Тем более, что в армии вы не служили.
- Да и щупловат он, может просто не потянуть,- чуть пренебрежительно, как мне показалось, сказал майор.
Это меня задело. Я был хорошим физкультурником и гордился тем, что умею «крутить солнце» и ходить на руках. Кроме того, но за красивые же глаза мне дали четыре оборонных значка...
- Я подумал,- заявил я твердо, успев еще подумать только о том, что, майор, наверно, испытывает меня и поэтому сгущает краски.-
Возьмите. Потяну не хуже других.
На этот раз майор не ответил. По-видимому, он тоже колебался. Сердце мое громко стучало.
- Я буду стараться. Даю слово...
- Ну, бог с тобой,- вдруг сдался майор. Ему, вероятно, были нужны бойцы.
Он поднял трубку полевого телефона,
- Начальника штаба... Сейчас к вам подойдет молодой товарищ, гражданский, да. Оформить его к Горохову... Ничего, оправдаемся. Пока все.
- Спасибо,- сказал я.
- Поздравляю,- сказал комиссар.
- Служу Советскому Союзу! - взволнованно отчеканил я.
В штабе полка, расположенном по соседству, я отдал свой паспорт и вскоре получил пакет, на котором было написано название одной из ближних деревень и крупными печатными буквами - «Горохов».
«Горохов так Горохов»,- уже весело думал я, шагая по сверкающей на солнце дороге. Теперь я был абсолютно убежден, что майор, рисуя всякие ужасы, просто проверял, не трус ли я.
Мороз щипал нос и уши. Глаза резало от острого блеска снега. Голубыми столбами высился над трубами дым. Деревушки тонули в глазированных сугробах - точь-в-точь как на картинках из старых отцовских журналов.
Я пел песни, которые мы пели до войны: «Три танкиста», «Катюша», «Если завтра война», Пропою куплет и подсчитываю ногу: «Раз, два, три!.. Раз, два, три!»
Потом вспомнилась мать, и стало грустно. И немного жалко себя и ее. Вспомнилось, как ненастным ноябрьским днем она провожала меня на оборонные работы. Она была уже старенькая, и я не позволил ей идти со мной на станцию. В последнюю минуту, глядя в ее тоскующие глаза, я смутился, Я догадался, что она поняла сердцем своим, что я ухожу надолго и, может быть, мы никогда больше не увидимся. Я попросил ее сказать что-нибудь мне на прощание. «Что сказать? - ответила мама (голос ее дрожал),- Будь всегда честным...». Мне почему-то хотелось, чтобы она просила меня поберечь себя.
- Раз, два три! - опять стал я подсчитывать ногу, снова запел про трех танкистов и так незаметно дошел до деревни.
Через час по распоряжению командира батареи старшего лейтенанта Горохова я был обмундирован, зачислен в отделение разведки взвода управления, затем вместе с политруком побывал в штабе оборонных робот и, получив там расчет, вернулся на батарею.
С наступлением вечера, счастливый и гордый, я шагал за стандартной воинской повозкой в колонне бойцов. Я смотрел на дальние огоньки утонувших в морозной дымке деревень, на серьезные лица своих новых товарищей и не понимал, почему они не разделяют моей радости.
Тем же вечером мы погрузились в товарные вагоны-теплушки и поехали на фронт.
Светлый соснячок, голые белоствольные березки, а рядом большие черные ели, облепленные мерзлым снегом. Под ними сейчас наш дом: там в шалашах сидят мои товарищи-дремлют, мерзнут, скупо переговариваются. Костры разводить нельзя: могут заметить немцы. Но им и так, наверно, известно, что мы в этом лесу: над нами все время кружатся вражеские самолеты и хлещут пулеметными очередями...
Борясь с сонливостью и слабостью, я брожу по светлой опушке, чтобы согреться. Надо мной низко проносится серебристое брюхо самолета, мелькает черная рокочущая тень, а впереди красиво отваливаются белые на сломе мутовки елей. Рокот отходит волной, а через минуту новая нарастающая волна - отлетает сучок сосны, возле меня падает нежная березка, будто срубленная топором. Березку жалко.
Я наклоняюсь и вижу в снегу на промерзшем листке бумаги женский портрет. Носком валенка выбиваю из снега журнал. Это что-то интересное: журнал немецкий, иллюстрированный; с обложки на меня смотрит красивая женщина с копной темных волос. Читаю под портретом: «Франческа Гааль»... Неужели это та самая - из «Петера» и «Маленькой мамы»? Как она сюда попала?
Чья-то рука ложится мне на плечо. За моей спиной стоит человек в белом командирском полушубке.
- Читаешь?
- Франческа Гааль,- говорю я.- А вы кто?
- Помощник оперуполномоченного полка, Коваленко.
Кажется, я мигом согреваюсь,
- По-немецки читаешь? - уточняет он.
- По-немецки.
Что же мне еще отвечать?
Коваленко отбирает у меня журнал, прячет его в полевую сумку.
- Какого подразделении?
- Батарея старшего лейтенанта Горохова,- упавшим голосом докладываю я. По-видимому, я попал в глупую историю.
- Идем к командиру.
Помощник оперуполномоченного ведет меня к шалашу, где отдыхает Горохов. Может быть, командир батареи заступится за меня?
- Горохов,- наполовину просунувшись в шалаш, говорит Коваленко,- ты почему не сообщаешь, что у тебя люди с немецким языком?
- Кто такие? - слышится изнутри.
- А вот...- Коваленко оборачивается,- Как твоя фамилия?
Я называю.
- Так он новичок... Я хочу сделать из него хорошего артиллериста,- отвечает из шалаша Горохов.
- Ты приказ знаешь? - наседает Коваленко.
- Знаю, но мне нужны артиллеристы.
- Я забираю его. Идем! - тоном, не допускающим ни малейшего возражения, говорит Коваленко.
Что ж, наверно, это его право.
- Вещи брать?
- Все бери,- говорит Коваленко.
Допрос начинается уже по дороге. Мы идем через искалеченный бомбами и пулями лес, прячемся за толстые стволы, когда к нам с грохотом и ветром приближается очередной пулеметный ливень с самолета, и за это время я успеваю ответить на все предварительные вопросы: фамилия, имя, отчество, год и место рождения, социальное положение, партийность. Записи Коваленко не ведет. Вероятно, во фронтовых условиях это излишне.
- А откуда знаешь язык?
Как ему сказать? Я еще в восьмом классе, готовясь к будущей профессии журналиста, начал брать уроки немецкого и французского у одной старушки, платя за ее труды тем, что, в свою очередь, занимался по математике с ее пятнадцатилетней внучкой, девочкой хорошенькой и в общем неглупой, но поразительно неспособной к точным наукам... Так и говорю.
- Хорошенькой? - подозрительно переспрашивает Коваленко.
Уже смеркается, когда мы выбираемся из леса и подходим к глухой черной деревеньке. У помощника оперуполномоченного довольный вид: как же, поймал важного преступника... Нелепая, досадная история!
Заходим в избу. Окна закрыты плотной бумагой. За кухонным столом при свете коптилки сидят люди и что-то пишут. Коваленко оставляет меня у двери и шагнув вперед, радостно докладывает:
- Товарищ майор, нашел! Это обо мне?..
Из-за перегородки показывается плотный рыжеватый человек - я сразу узнаю в нем командира полка майора Шлепкова.
- Ба, наш доброволец!.. Комиссар, тут наш вологодский доброволец! - звучным басом восклицает Шлепков.
- Хороший хлопец,- вставляет довольный Коваленко.
Я ничего не понимаю.
- Проходи,- зовет меня за собой Шлепков. Оставив карабин у двери и сняв шапку, прохожу,
- Садись к столу.
Сажусь. Перед моим носом появляется бумага с немецким текстом. Написано на машинке.
- Ну-ка, переводи, раз ты у нас такой образованный,- говорит Шлепков.
Я читаю сперва про себя, потом начинаю переводить вслух фразу за фразой. Текст очень простой, не надо даже словаря. Я перевожу довольно бегло и без запинок.
- Очень хорошо, очень важно,- сразу посерьезнел, говорит Шлепков.- Начштаба, дайте знать об этом документе в штадив и заодно подготовьте распоряжение по личному составу... Как у нас именуется эта должность?
- Военный переводчик второго разряда,- отвечает сухопарый капитан, тот самый, который недавно девал мне направление к Горохову.
- Вот-вот. Оформите... Молодец, доброволец! Я рад,- говорит Шлепков и вместе с комиссаром уходит.
- Видишь,- улыбаясь, говорит мне Коваленко,- неплохо разбираемся в людях.
Оказывается, у него симпатичное лицо: курносый нос и живые, веселые глаза.
И все-таки я еще не совсем понимаю, что теперь со мной будет. Справляюсь у Коваленко. Он подтверждает, что я буду работать в штабе полка переводчиком.
Чудо какое-то!
Мне разрешают сходить на батарею за ужином и отдыхать до завтрашнего дня.
Журнал «Юность» № 6 1963 г.
Люди остаются людьми
Trackback(0)
 |
Глава первая 1
TrackBack URI for this entry
Subscribe to this comment's feed