15.11.2011 14:46

Павел Катаев

повесть

Известно, что в жизни почти каждого молодого человека бывает момент, когда ему хочется уйти из дому, из семьи, сделаться независимым ни от кого, хозяином своей судьбы. Не избежал этого порыва и я.
Я ожидал, что родители начнут меня удерживать или просто-напросто родительской властью запретят думать об отъезде, и готов был бороться с ними, отстаивая свое решение. Без борьбы, во всяком случае, не сдаваться. Однако, наверное, в моем намерении содержалось нечто гораздо более серьезное, чем я сам мог предполагать.
Неподвижно сидя на своем месте, сцепив руки и положив их на стол, папа спросил:
— Почему же ты так решил?
Рукава его белой рубашки слились с белой скатертью в сумерках комнаты, так что отчетливо видны были коричневые кисти рук со сплетенными пальцами, напоминающие диковинную морскую раковину. Я засмотрелся на папины сильные руки.
— Да, действительно из-за чего, хотелось бы знать! — воскликнула мама, остановившись в дверях.
Среди прочих была еще одна причина, о которой родители не подозревали и о которой я не мог с ними говорить.
— Из-за всего! — крикнул я.
Тут должен последовать взрыв, я увидел, как мамино лицо начало меняться: из добродушного оно превратилось в серьезное, настороженное.
— Как прикажешь тебя понимать? — насмешливо спросила она, но папа ответил за меня, проговорив очень серьезно, даже проникновенно:
— Его, пожалуй, можно понять.— И добавил, помолчав: — Может быть, ты и прав. В комнате снова наступила тишина, которую опять нарушил папа.
— Как ты себе все это представляешь? — спросил он. Тон его был серьезный и доброжелательный.
Мама поняла, что разговор уже нельзя свести к шутке или к обычным родительским наставлениям. Она и не пыталась, смотрела то на меня, то на отца широко раскрытыми глазами. В них блестели слезы.
— Анатолий надоумил? — спросила она,
— Тут, конечно, влияние Анатолия, заметил папа.— Но я не против, он, кажется, человек хороший.
— Очень хороший! — горячо воскликнул я.
— Но как же ты себе все-таки это представляешь?
А я себе ничего конкретно и не представлял. Анатолий сказал, что в пароходстве можно легко устроиться учеником машиниста. (Сам он механик и поэтому говорил только о машинном отделении. И хотя в душе мне хотелось, разумеется, быть обыкновенным моряком, то есть палубным матросом, но спорить с Анатолием я не мог. Раз уж так вышло, что мой случайный знакомый оказался механиком, то и я свою морскую профессию свяжу с машинным отделением.)
Пароходство я представлял себе каким-то странным учреждением, описанным в романах Жюля Верна, а свое плавание, во всяком случае, на первых порах, как начало приключений Робинзона Крузо, когда он на судне своего друга отправляется в морское путешествие, попадает в шторм и лишь чудо спасает его от неминуемой гибели.
Вот как я все это себе представлял. Но не мог же я так прямо и заявить об этом на семейном совете теперь, когда отец перевел разговор на столь серьезные рельсы!
— Все обговорено! — воскликнул я запальчиво, но и на сей раз против ожидания ни отец, ни мать
не стали возражать и требовать подробности.
— Ну что ж, — проговорил папа.— Ты человек взрослый, сам способен принимать такие важные решения.
Мной овладело чувство острого недовольства собой, столь частое в последнее время. Может быть, заявить громко, что все это глупости и незрелые порывы, что на самом деле я никуда не хочу уезжать, что просто нервы не выдержали? Но нет, в глубине души я понимал, что решение правильное, а то, что вдруг испугался разлуки, испугался покинуть свой дом, родной и привычный, так то понятное чувство: было бы странно, если бы его не было!
— Тебе, наверное, нужны будут деньги?
Это спросила мама. Она сама затронула вопрос, казавшийся мне самым неприятным во всей этой ситуации: у меня язык не поворачивался перевести разговор на эту тему после того, как я с такой запальчивостью отстаивал право на принятие самостоятельных решений.
Мама поняла эту трудность, пришла на помощь.
— Мы, конечно, дадим тебе денег! — воскликнул папа.— И на билет и на жизнь на первых порах. Но ведь ты не бездельничать уезжаешь, а работать!
— Конечно же!
— Рабочий человек никогда еще не умирал с голоду, верно?
Отец продолжал неподвижно сидеть, его сцепленные руки за время разговора не шевельнулись. Но вот семейный совет окончен, отец достал из кармана брюк пачку сигарет, переломил одну пополам, половину вправил в мундштук, а другую снова засунул в пачку: он ограничивал себя в курении.
Я торопливо вытащил из кармана зажигалку, но она, как назло, дала несколько осечек, и отец сам зажег спичку.
— Ну, задымили! — недовольно проговорила мама и отправилась в кухню, оставив нас одних.
Мы с папой смущались друг друга, когда нам случалось вместе курить. У него, очевидно, осталось родительское чувство неловкости оттого, что его ребенок курит, мне же, словно я еще школьник, было стыдно, что я курю при родном отце.
Мы молча сидели и наполняли нашу уютную, заставленную мебелью комнату синим дымом. Теперь, когда вопрос с такой неожиданной легкостью был решен, я испытывал чувство острой тоски. Оно возникло в тот же миг, что и появившийся вдруг на белой стене совсем зимний, полосатый, искаженный двойными стеклами красный отсвет мартовского вечернего солнца, прорвавшего мрачные тучи, что бесконечно неслись в течение всего этого воскресного дня над крышами домов, иногда высыпая из себя обильные порции крупного весеннего снега.