Главная Верю, часть 13
Верю, часть 13 Печать E-mail
Рейтинг пользователей: / 0
ХудшийЛучший 
29.01.2012 20:32

Снег выпал только в феврале, когда его уже не ждали, когда с Копет-Дага подул весенний ветер. Казалось, весна остановилась за синими хребтами и теперь накапливает силы, чтобы перевалить через них.

Первым проснулся в тот день Жилин. Подойдя к окну, воскликнул:

- Гляньте-ка, мужики, снег!

Я приподнялся на локте и увидел снег. Влажный и густо, он покрывал толстым слоем плато. В тех местах, где были арыки, виднелись, словно строчки на огромном листе, темные линии. «Снег»,- с умилением подумал я, потому что не видел настоящего снега и в прошлом году, когда мотался по Кавказу.

Я даже не представлял, что можно соскучиться по снегу.

Не сговариваясь, мы быстро натянули брюки, сапоги и выскочили на свежий воздух излюбленным Волковым способом - через окно.

Волков стал растираться, хватая отяжелевшие хлопья.

Самарин брал снег спокойно - без восклицаний и уханья. Тело у него было чистым и белым, как этот снег. Под левым соском виднелся коричневый сморщенный кружочек - след пулевого ранения.

Гермес взял рыхлый комочек, осторожно приложил его к груди, по-девчоночьи взвизгнул и полез в окно.

- Слабак! - крикнул ему Волков.

- Сумасшедшие вы,- с веселым ужасом проговорил Гермес, появляясь у окна в рубашке и наброшенном на плечи пиджаке.- Заболеете, что тогда делать?

- Снег - это вещь! - сказал Волков, стряхивая с себя капли.

- На, - Самарин кинул ему полотенце.

Я тоже умылся снегом и стал вытираться. Краем глаза видел девушек, сгрудившихся у окон, и любовался сам собой. Нинка тоже стояла у окна и что-то кричала нам, но ничего не было слышно.

За это время никаких перемен в нашей комнате не произошло. Вот только Нинка навещала нас реже - все свободное от занятий время она проводила или у Игрицкого, или гуляла с Жилиным.

Экзамены за первый семестр мы сдали успешно, три дня отсыпались и теперь соображали, как использовать оставшиеся дни каникул - целую неделю.

Волков говорил, что надо будет сходить еще раз на товарную станцию. Самарин собирался провести несколько дней в городской «читалке», он все больше увлекался своими планами, самым серьезным образом готовился стать директором школы в таежном поселке. Даже нас заразил своей мечтой. Мы часто расспрашивали его про эту школу, и он, обычно сдержанный и немногословный, охотно рассказывал нам о ней, и рассказывал так, что мне тоже хотелось уехать в глухой таежный поселок и начать там с нуля какой-нибудь педагогический эксперимент.

Дядя Петя похудел еще больше. Правая нога волочилась сильней, но это вроде бы не тревожило его: к врачам он не обращался, видимо, не хотел ложиться в больницу. Свое обещание опекать Игрицкого дядя Петя выполнял. Как и Нинка, он каждый день бывал у Валентина Аполлоновича, что-то приколачивал, постукивал молотком, а чаще просто сидел и слушал хозяина. Мотаясь по комнате и отчаянно жестикулируя, Валентин Аполлонович с жаром доказывал что-то - это было хорошо видно через освещенные окна. Волков поинтересовался между делом, о чем они толкуют. «О всяком»,- ответил дядя Петя. Он относился к Игрицкому с подчеркнутым уважением, но в этом уважении не было ничего подобострастного - того, что иногда проявляется в отношении простого человека к людям умственного труда.

Лекции по психологии проводились теперь точно по расписанию, вином от Игрицкого даже не попахивало, я часто гадал вслух - «завязал» Валентин Аполлонович или просто держится. Волков утверждал: «Сорвется»,- и мне было неприятно слышать это. Нинка сказала, что всю зарплату Игрицкий отдает дяде Пете, потому что не надеется на себя.

Владлен растолстел еще больше. Несмотря на то, что многие вычеркнули его фамилию из бюллетеней, розданных нам для тайного голосования, он все же прошел в профком. Когда в общежитие привез ли тумбочки, вместо обещанных трех он «распределил» в нашу комнату две. Волков стал скандалить, Самарин увел его от греха подальше. Как бывшим фронтовикам, мне, Волкову и Самарину полагались талоны на дополнительное питание.

Это новшество было введено администрацией института. Распределял талоны Владлен.

Кроме фронтовиков, талоны на дополнительное питание выдавались самым необеспеченным студентам. А поскольку таких в институте было много, на всех талонов не хватало. И хотя мы редко наедались досыта, Волков с нашего согласия стал отдавать талоны ребятам из соседней комнаты - они жили на одну стипендию, очень нуждались.

Владлен пронюхал об этом, сказал Волкову, что мы поступаем неправильно.

- Наши талоны! - заявил Волков.- Что хотим, то и делаем с ними.

Владлен пригрозил лишить нас дополнительного питания.

- А это видел? - Волков сунул ему под нос кулак и по-прежнему продолжал относить талоны в соседнюю комнату.

О Владлене мы разговаривали часто: он был непонятен и поэтому возбуждал интерес. Волков наливался гневом, как только слышал его имя, Гермесу и мне он был безразличен. Самарин же сказал, что из Владлена, похоже, вырастает самый настоящий карьерист.

- Прозрел! - обрадовался Волков.- Я вам полгода про это толкую.

Гермес написал родителям, что хочет жениться, и теперь ожидал их решения.

- Неужели калым будешь платить? - спросил Волков.

Гермес ответил, что от этого обычая никуда не уйти.

- Сумасшедшие деньги! - воскликнул я и подумал: «Мне бы хоть одну треть, хоть одну десятую из этой суммы. Я бы тогда купил себе черный костюм, белую рубашку, хорошие полуботинки и направился прямо к матери Алии - сделал бы официальное предложение».

Встречался я с Алией теперь редко. Она утверждала, что мать о чем-то догадывается, не сомневалась, что приятели жениха донесли на нее, каждый день ждала унизительных расспросов. Во время прогулок Алия внезапно останавливалась, подолгу вслушивалась в ночную тишину. Ее тревога передавалась мне.

Гуляли мы только вблизи общежития и всегда на самых темных улицах.

- Почему нервничаешь? - спрашивал я.

- Предчувствую что-то,- отвечала Алия.

- Что? 
- Не могу объяснить. Это сидит внутри и все время давит, давит.

Вчера она не пришла на свидание. «Значит, обстоятельства так сложились»,- решил я. У нас была договоренность: если что-нибудь помешает ей прийти, то я должен буду ждать ее в условленном месте через день.

Жилин ушел в город. Мы знали, что Нинка встречается с ним, а недавно нам сообщили, что они близки и что она - так, мол, утверждает Жилин - оказалась девушкой.

- Насчет девушки - выдумка,- заявил Волков.- Девушкой она лет пять назад была - голову даю на отсечение.

- Смотри, не потеряй,- глухо сказал Самарин.

Мне хотелось, чтобы все это оказалось сплетней, но Нинка своим видом подтверждала: было! За несколько дней она очень похорошела, ходила, улыбаясь, высоко подняв голову. И не только это бросалось в глаза - Нинка стала мягче, женственней.

Курила она по-прежнему, но спиртное в рот не брала.

- Оттаивает,- откликнулся Волков, когда я сказал ему об этом.- На фронте люди грубеют. Я несколько раз встречал солдат, которые сроду не выражались, потом вдруг такое отчубучивали, что даже меня в краску вгоняли. А Нинка как-никак женского пола, и теперь ласковость и доброта в ней верх одерживают. Может, она даже лучше станет, чем до фронта была.

До сих пор Волков никогда так не говорил о Нинке. От удивления я раскрыл рот.

- Смотри, галка влетит,- с усмешкой предупредил он.

Я только предполагал, что Нинка нравится ему. Теперь убедился в этом окончательно. Так и заявил.

- Нравится - не нравится,- проворчал Волков.- Лучше моей Таськи на сегодняшний день никого нет! Платье она недавно сшила - в обтяжечку. Наденет - глаз оторвать нельзя.

Гермес решил сходить в главный корпус, посмотреть, нет ли писем. Волков снял гитару, висевшую над кроватью Жилина, потрогал струны.

Перебирая их, спел песню про студенточку, которая должна была уехать к северным оленям. Эту песню Волков пел часто и всегда с чувством. Мне становилось грустно, когда Волков хрипловато произносил: «Студенточка - заря восточная...» В эти минуты перед глазами возникала моя первая горькая любовь.

- Голос у тебя, между прочим, приятный,- сказал Самарин.

- У меня, лейтенант, все в полном ажуре! - похвастал Волков и «выдал» еще одну песню - на этот раз про пылкого и порывистого, как ветер, молодого скрипача, полюбившего красивую девушку.

Перебирая струны, он пел:

Но пришел другой - 
С золотой сумой.
Разве можно спорить с богачами?
И она ушла,
Счастье унесла -
Только скрипка плакала ночами...

Перед окном появился Гермес.

- Открой,- попросил меня Волков.

- На, - Гермес протянул мне письмо.- Только одно было - тебе.

Я распечатал конверт. Алия сообщала, что приехал жених, что через три дня будет свадьба, что мы больше никогда не увидимся, потому что сразу после свадьбы она уедет вместе с мужем в Кушку.

Я часто спрашивал себя - действительно ли я люблю Алию, и каждый раз отвечал утвердительно. Но сомнения оставались: там, на Кавказе, все было острей, мучительней. И вот теперь, держа в руках это письмо, я вдруг с ужасом понял - ни горя нет, ни отчаяния. Это показалось мне предательством по отношению к Алии, я стал накручивать себя и накручивал до тех пор, пока Самарин не спросил:

- Что с тобой?

Я молча протянул ему письмо.

Он пробежал его глазами и сказал:

- Все правильно, так и должно было случиться.

- Нет! - возразил я, согласившись в душе с Самариным,

- Блажь,- сказал он.- Вбил себе в голову, что любишь, а на самом деле тут твой возраст проявляется - пора любви и все прочее.

Меня потянуло на откровенность, и я рассказал Самарину, Волкову и Гермесу о любви, которая уже была. Ничего не скрыл, представил женщину с васильковыми глазами такой, какой она вошла в мою жизнь.

- Вот ее ты и любишь,- после недолгой паузы произнес Самарин.- По-прежнему любишь.

Он был мудрее меня, он, наверное, не ошибся. Но все же было неприятно, что Алия уезжает.

Журнал «Юность» № 7 июль 1976 г.

Верю

Trackback(0)
Comments (0)Add Comment

Write comment

security code
Write the displayed characters


busy
 

При использовании материалов - активная ссылка на сайт https://go-way.ru/ обязательна
All Rights Reserved 2008 - 2020 https://go-way.ru/

������.�������
Designed by Light Knowledge