Главная Глава двенадцатая 3
Глава двенадцатая 3 Печать E-mail
Рейтинг пользователей: / 0
ХудшийЛучший 
27.05.2012 19:07

Мне кажется иногда, что все это ненастоящее, И Пауль, и Цыган, и эсэсовцы, и весь Маутхаузен. Просто какой-то злой волшебник усыпил меня и мучает немыслимыми кошмарами. Гнусный, злой старичок-волшебник. Или, может быть, я тяжело болен?

Может быть, это все галлюцинация? Тифозный бред?

...Пауль ломает рельсами людей. Оказывается, человеческое тело, переламываясь пополам, издает такой звук, как будто ломается сухая доска: слышится сухой короткий треск.

Пауль кладет человека на землю, помещая его шею на рельс. Пауль упирается коленом в грудь человека и бьет его кулаком по лбу.

Пауль очень любит рельсы. Он помешался на рельсах. Он предлагает человеку поцеловать рельс и железным ломиком пробивает ему голову. Пауль приказывает взяться за руки и идти по рельсам на часового. Пауль неистощим в своих садистских выдумках...

Больной кровавый бред. Ад наяву...

Выстоять. Выстоять, несмотря ни на что! Выстоять хотя бы для того, чтобы потом рассказать о Пауле...

Ясный июльский вечер. Получив ужин, я ожидаю товарищей в дальнем углу двора. Они собирают пять порций колбасы и вручают мне, я добавляю свою, заворачиваю все в чистую тряпку и прячу за пазуху. Затем съедаю хлеб, выпиваю кофе и отдаю пустой котелок на хранение Савостину. Когда штубовой разрешает входить в шлафзал, я захожу первым и, обогнув сложенные в высокую кучу матрацы, быстро выскакиваю через открытое окно в соседний двор.

Привратник девятнадцатого блока - мой приятель, его зовут Ян.

- Знув (Опять)?

- Так, - говорю я. - Вечер добрый, Ян.

- Добрый. - Он выпускает меня через ворота в общий лагерь.

Бегу к седьмому блоку. Там живут немецкие цыгане, посаженные в Маутхаузен за отказ от работы. Нахожу немолодого жгуче-черного человека по имени Кики, здороваюсь с ним.

- Abend (Добрый вечер)! - отвечает он.

- Хлеб есть? - спрашиваю я по-немецки.

- Колбаса есть? - спрашивает он.

- Четыре порции, - говорю я. - Давай буханку.

Кики крутит пальцем около виска. Это значит, что я спятил.

- Сколько? - справляюсь я.

- Семь порций.- Кики ворочает желтыми белками глаз, пытаясь меня надуть - без этого он не может.

Теперь я кручу пальцем около своего виска: спятил, конечно, не я, а он.

- Сколько же? - равнодушно осведомляется Кики.

- Пять.

- Шесть, - торгуется он.

- Пять.

- Шесть,- повторяет он.- Кроме того, ты получишь сигарету.

- Две сигареты.

- Хорошо,- соглашается Кики и делает знак, чтобы я следовал за ним.

Мы заходим в полутемную умывальную - вашраум - и препираемся еще минуты две: Кики желает, чтобы я сперва отдал колбасу, и тогда он даст мне хлеб; я хочу, чтобы было наоборот - взять буханку хлеба, две сигареты и только тогда передать ему колбасу. Наконец я прячу хлеб под куртку, сигарету - в нагрудный карман, вторую сигарету Кики обещает отдать после (тоже попытка сплутовать), - и мы прощаемся, оба довольные.

- До свидания, старый мошенник,- говорю я.

- До завтра.

Мы с ним встречаемся не первый раз.

Я бегу переулками к своему блоку. У ворот снова стоит свирепый Володя. Я сую в его кулак сигарету и беспрепятственно проникаю во двор.

- Ужо свернут тебе шею,- ворчит он, озираясь.

Перед входом в барак я снимаю деревянные башмаки и, стараясь не привлечь к себе внимания штубового, на цыпочках пробегаю в шлафзал. Друзья ждут меня. При моем появлении их лица веселеют... Завтра перед работой мы съедим по куску хлеба, а это означает: завтра мы выдержим гонку. Завтра мы выстоим.

Мы лежим на жестких матрацах и вполголоса беседуем. Вот уже месяц, как мы в Маутхаузене. Политруков сюда больше не привозят: наверно, в лагерях для военнопленных выловили, кого могли, а новых нет; теперь ведь в нашей армии чет политруков, теперь у нас офицеры - к этому еще надо привыкнуть. И вновь попадающих в плен намного меньше; сейчас не сорок первый и не сорок второй. Сейчас отступают они, а не мы...

Интересно, сколько отсюда до линии фронта... Тысяча километров? А за какое время наши могут пройти этот путь? За месяц? За два? Два месяца, шестьдесят дней - с ума можно сойти! Выдержать еще шестьдесят дней!..

Еще один ясный вечер. Я влезаю в открытое окно шлафзала - сегодня я возвращаюсь на блок тем же путем, каким и выходил,- и вдруг кто-то грубо хватает меня за плечо.

В простенке меж окон, притаившись, стоит штубовой. Я спрыгиваю на пол. Он, не отпуская меня, зло улыбается.

- В лагере вшицко можно, али не можно попадаться: aber laB dich nicht erwischen. Verstanden (Понял)?

Я не отвечаю. У меня под курткой заткнутая за пояс буханка хлеба - это то, что еще дает нам держаться... Лишь бы он не обыскивал, думаю я. Пусть бьет, лишь бы не обыскивал.

- Понял? Verstanden? - И он ведет меня в свою комнату-штубу.

В комнате натертые желтые полы. У стены двухъярусная койка, заправленная клетчатым покрывалом. На столе белые цветы. Пахнет жареной колбасой.

Из-за занавески, отгораживающей левый угол штубы, показывается смуглый черноволосый немец Сепп. Он старшина карантинных бараков и одновременно заместитель старшины всего лагеря. Он сам редко бьет рядовых заключенных: предпочитает, чтобы их били другие. Я раза два разговаривал с ним, когда стоял у ворот,- он немного понимает по-русски.

- А, ключник! - придушенным голосом и как будто обрадованно произносит Сепп и приподнимает толстые черные брови.

Он прозвал меня почему-то ключником - черт его знает, почему.

- Стой тут,- дойдя со мной до середины комнаты, приказывает штубовой и шагает на другую половину барака,

Он возвращается вместе со Штумпфом - тот в сапогах и в белой нижней рубашке с засученными рукавами.

Штубовой берет со своей постели резиновую палку. Сепп удобно усаживается на табурет: вероятно, не прочь поразвлечься.

- Что случилось (Was ist los)? - спрашивает меня Штумпф.

- Теперь ты видишь, что это за птица! - возмущается штубовой.- Бандит из бандитов...

И он колотит меня резиной по голове. Он колотит короткими, быстрыми ударами и все по одному месту. Проклятая горилла, почему он колотит по одному и тому же месту?

- Момент, - говорит Штумпф.- Что тебе надо было на девятнадцатом блоке?..

Штубовой начинает вновь молотить меня по темени.

- Гавари, гавари, ты... Sauvogel (Свинская птица)! Сквозь мелькание резины вижу, как мрачнеет Штумпф. Он отодвигает штубового.

- Ты не птица... Ты величайшая свинья (Du bist das groflte Schwein),- медленно выговаривает Штумпф и ударяет меня сапогом в живот

пониже буханки.

Я отлетаю к стене, но все-таки удерживаюсь на ногах. Лишь бы они не нашли хлеб!

- Ab (Прочь)! - ревет Штумпф. Корчась от боли, я бреду в шлафзал.

Журнал Юность 08 август 1963 г.

Люди остаются людьми

Trackback(0)
Comments (0)Add Comment

Write comment

security code
Write the displayed characters


busy
 

При использовании материалов - активная ссылка на сайт https://go-way.ru/ обязательна
All Rights Reserved 2008 - 2020 https://go-way.ru/

������.�������
Designed by Light Knowledge