|
Мне кажется иногда, что все это ненастоящее, И Пауль, и Цыган, и эсэсовцы, и весь Маутхаузен. Просто какой-то злой волшебник усыпил меня и мучает немыслимыми кошмарами. Гнусный, злой старичок-волшебник. Или, может быть, я тяжело болен?
Может быть, это все галлюцинация? Тифозный бред?
...Пауль ломает рельсами людей. Оказывается, человеческое тело, переламываясь пополам, издает такой звук, как будто ломается сухая доска: слышится сухой короткий треск.
Пауль кладет человека на землю, помещая его шею на рельс. Пауль упирается коленом в грудь человека и бьет его кулаком по лбу.
Пауль очень любит рельсы. Он помешался на рельсах. Он предлагает человеку поцеловать рельс и железным ломиком пробивает ему голову. Пауль приказывает взяться за руки и идти по рельсам на часового. Пауль неистощим в своих садистских выдумках...
Больной кровавый бред. Ад наяву...
Выстоять. Выстоять, несмотря ни на что! Выстоять хотя бы для того, чтобы потом рассказать о Пауле...
Ясный июльский вечер. Получив ужин, я ожидаю товарищей в дальнем углу двора. Они собирают пять порций колбасы и вручают мне, я добавляю свою, заворачиваю все в чистую тряпку и прячу за пазуху. Затем съедаю хлеб, выпиваю кофе и отдаю пустой котелок на хранение Савостину. Когда штубовой разрешает входить в шлафзал, я захожу первым и, обогнув сложенные в высокую кучу матрацы, быстро выскакиваю через открытое окно в соседний двор.
Привратник девятнадцатого блока - мой приятель, его зовут Ян.
- Знув (Опять)?
- Так, - говорю я. - Вечер добрый, Ян.
- Добрый. - Он выпускает меня через ворота в общий лагерь.
Бегу к седьмому блоку. Там живут немецкие цыгане, посаженные в Маутхаузен за отказ от работы. Нахожу немолодого жгуче-черного человека по имени Кики, здороваюсь с ним.
- Abend (Добрый вечер)! - отвечает он.
- Хлеб есть? - спрашиваю я по-немецки.
- Колбаса есть? - спрашивает он.
- Четыре порции, - говорю я. - Давай буханку.
Кики крутит пальцем около виска. Это значит, что я спятил.
- Сколько? - справляюсь я.
- Семь порций.- Кики ворочает желтыми белками глаз, пытаясь меня надуть - без этого он не может.
Теперь я кручу пальцем около своего виска: спятил, конечно, не я, а он.
- Сколько же? - равнодушно осведомляется Кики.
- Пять.
- Шесть, - торгуется он.
- Пять.
- Шесть,- повторяет он.- Кроме того, ты получишь сигарету.
- Две сигареты.
- Хорошо,- соглашается Кики и делает знак, чтобы я следовал за ним.
Мы заходим в полутемную умывальную - вашраум - и препираемся еще минуты две: Кики желает, чтобы я сперва отдал колбасу, и тогда он даст мне хлеб; я хочу, чтобы было наоборот - взять буханку хлеба, две сигареты и только тогда передать ему колбасу. Наконец я прячу хлеб под куртку, сигарету - в нагрудный карман, вторую сигарету Кики обещает отдать после (тоже попытка сплутовать), - и мы прощаемся, оба довольные.
- До свидания, старый мошенник,- говорю я.
- До завтра.
Мы с ним встречаемся не первый раз.
Я бегу переулками к своему блоку. У ворот снова стоит свирепый Володя. Я сую в его кулак сигарету и беспрепятственно проникаю во двор.
- Ужо свернут тебе шею,- ворчит он, озираясь.
Перед входом в барак я снимаю деревянные башмаки и, стараясь не привлечь к себе внимания штубового, на цыпочках пробегаю в шлафзал. Друзья ждут меня. При моем появлении их лица веселеют... Завтра перед работой мы съедим по куску хлеба, а это означает: завтра мы выдержим гонку. Завтра мы выстоим.
Мы лежим на жестких матрацах и вполголоса беседуем. Вот уже месяц, как мы в Маутхаузене. Политруков сюда больше не привозят: наверно, в лагерях для военнопленных выловили, кого могли, а новых нет; теперь ведь в нашей армии чет политруков, теперь у нас офицеры - к этому еще надо привыкнуть. И вновь попадающих в плен намного меньше; сейчас не сорок первый и не сорок второй. Сейчас отступают они, а не мы...
Интересно, сколько отсюда до линии фронта... Тысяча километров? А за какое время наши могут пройти этот путь? За месяц? За два? Два месяца, шестьдесят дней - с ума можно сойти! Выдержать еще шестьдесят дней!..
Еще один ясный вечер. Я влезаю в открытое окно шлафзала - сегодня я возвращаюсь на блок тем же путем, каким и выходил,- и вдруг кто-то грубо хватает меня за плечо.
В простенке меж окон, притаившись, стоит штубовой. Я спрыгиваю на пол. Он, не отпуская меня, зло улыбается.
- В лагере вшицко можно, али не можно попадаться: aber laB dich nicht erwischen. Verstanden (Понял)?
Я не отвечаю. У меня под курткой заткнутая за пояс буханка хлеба - это то, что еще дает нам держаться... Лишь бы он не обыскивал, думаю я. Пусть бьет, лишь бы не обыскивал.
- Понял? Verstanden? - И он ведет меня в свою комнату-штубу.
В комнате натертые желтые полы. У стены двухъярусная койка, заправленная клетчатым покрывалом. На столе белые цветы. Пахнет жареной колбасой.
Из-за занавески, отгораживающей левый угол штубы, показывается смуглый черноволосый немец Сепп. Он старшина карантинных бараков и одновременно заместитель старшины всего лагеря. Он сам редко бьет рядовых заключенных: предпочитает, чтобы их били другие. Я раза два разговаривал с ним, когда стоял у ворот,- он немного понимает по-русски.
- А, ключник! - придушенным голосом и как будто обрадованно произносит Сепп и приподнимает толстые черные брови.
Он прозвал меня почему-то ключником - черт его знает, почему.
- Стой тут,- дойдя со мной до середины комнаты, приказывает штубовой и шагает на другую половину барака,
Он возвращается вместе со Штумпфом - тот в сапогах и в белой нижней рубашке с засученными рукавами.
Штубовой берет со своей постели резиновую палку. Сепп удобно усаживается на табурет: вероятно, не прочь поразвлечься.
- Что случилось (Was ist los)? - спрашивает меня Штумпф.
- Теперь ты видишь, что это за птица! - возмущается штубовой.- Бандит из бандитов...
И он колотит меня резиной по голове. Он колотит короткими, быстрыми ударами и все по одному месту. Проклятая горилла, почему он колотит по одному и тому же месту?
- Момент, - говорит Штумпф.- Что тебе надо было на девятнадцатом блоке?..
Штубовой начинает вновь молотить меня по темени.
- Гавари, гавари, ты... Sauvogel (Свинская птица)! Сквозь мелькание резины вижу, как мрачнеет Штумпф. Он отодвигает штубового.
- Ты не птица... Ты величайшая свинья (Du bist das groflte Schwein),- медленно выговаривает Штумпф и ударяет меня сапогом в живот
пониже буханки.
Я отлетаю к стене, но все-таки удерживаюсь на ногах. Лишь бы они не нашли хлеб!
- Ab (Прочь)! - ревет Штумпф. Корчась от боли, я бреду в шлафзал.
Журнал Юность 08 август 1963 г.
Люди остаются людьми
Trackback(0)
 |
Глава двенадцатая 3
TrackBack URI for this entry
Subscribe to this comment's feed