Главная Глава шестнадцатая 2
Глава шестнадцатая 2 Печать E-mail
Рейтинг пользователей: / 0
ХудшийЛучший 
27.05.2012 20:57

Читать предыдущую часть

Я боец антифашистского подполья. Я безмерно горд, что могу снова воевать с врагом - не в одиночку, не в составе мелкой группы, которая должна куда-то просачиваться; я чувствую, что нас много, мы едины, и мы не только обороняемся, но и наступаем...

- Работать как можно медленнее, - говорит мне Валерий. - Наши это понимают, а вот с некоторыми иностранцами сложнее. Кого ты знаешь из каменщиков-испанцев?

- Антонио.

- Что за человек?

- Он друг моего камрада, коммуниста Маноло.

- Тогда вот что, поговори сперва с Маноло. Скажи ему, что мастерские строятся слишком быстро, или лучше просто пожалуйся осторожно на каменщиков, это будет естественнее. Скажи, что вы, русские, не поспеваете за испанцами-каменщиками.

- Но они тоже не спешат, Валерий.

- Ничего, пусть работают еще медленнее. Значит, сегодня же поговори со своим камрадом. Вечером на аппельплаце передашь мне, что он скажет. Давай.

- Есть.

Уже середина сентября. Сказочно хороша Дунайская долина, вся зеленая и голубая, с дымчатой линией гор на горизонте, с краснокрышими домиками, с холмами, покрытыми светлыми кудряшками виноградников...

Сегодня гоняют нас, как давно не гоняли. Нас колотят палками и кулаками, пинают, хлещут плетью. На нас орет дюжина надсмотрщиков. За работой следит сам Шпац... В стороне, на расчищенной от камней площадке, стоит комендант лагеря СС - штандартенфюрер Цирайс - огромный, сытый пес, вместе с ним - группа офицеров вермахта и несколько штатских. Гости, по-видимому, не очень довольны результатами нашего труда; Цирайс, по-моему, даже оправдывается перед одним из штатских - сухопарым надменным человеком в пенсне. Надсмотрщики, погоняя нас, лезут вон из кожи. Мы, потные и встревоженные, бегаем с высунутыми языками.

Перед обедом, когда начальство удаляется, Шпац устраивает показательную порку. На заляпанный цементом стол укладывают каменщика-испанца, предварительно стянув с него до колен штаны; один надсмотрщик держит его за руки, другой - за ноги, а Шпац, покрякивая от усердия, бьет его своей знаменитой плетью, сделанной из бычьих сухожилий. На смуглых ягодицах испанца вспухают красные рубцы, он дергается и вскрикивает, а потом умолкает. Мне кажется, что Шпац запорол его. Но, когда вместе с гудком на обед экзекуция заканчивается и Шпац, изрыгая проклятия, уходит в свой домик, испанец без посторонней помощи слезает со стола, выплевывает разжеванную пуговицу, сбрасывает штаны, башмаки и шагает к ручью.

- Мэ каго эн диос (дермо на бога)! - кричит он, заходя в воду и показывая сухой темный кулак надсмотрщикам.

- Ту, шпаньяка, пас ауф (Ты, испанец, смотри),- нерешительно огрызаются те. С уходом эсэсовцев пыла у них сразу поубавляется.

Другие испанцы-каменщики, бранясь по-своему, оттесняют надсмотрщиков от ручья. Антонио протягивает руку пострадавшему и выводит его на берег.

- Me каго эн диос! - с азартом кричит тот и, нагнувшись, обращает исполосованный зад в сторону домика Шлаца...

Великолепные они ребята, испанцы!

Доедаем обеденную похлебку. Утихает пальба взрывников. Вместе с Маноло я подхожу к Антонио - маленькому, носатому, очень живому человеку.

- Мучо драбахо (Много работай),- говорю я ему.

- Но! Мучо драбахо,- темпераментно отвечает он,- но, но, но!

Черта с два, мол, мы будем много работать.

- Русские ганц эгаль но, но мучо драбахо,- говорю я негромко.

- Эспаньоль ганц эгаль но, чо мучо драбахо,- говорит Антонио.

То есть, нас, русских и испанцев, все равно ничем не прошибешь.

- Хорошо?

- Харрашо, камрада!

Много ли нам надо, чтобы понять друг друга!..

После обеденного перерыва надсмотрщики пытаются продолжить гонку. Испанцы выставляют дозорных - им со стены виднее - и усиленно стучат по кирпичной кладке пустыми кельмами. Мы, русские, подаем им кирпичи, раствор, убираем мусор. Они возвращают нам одни кирпичи и требуют другие, они ругаются: они мастера, а мы бестолковые подсобники. Мы в быстром темпе подаем им другие кирпичи, они в быстром темпе возвращают и эти. Работа кипит... Жора Архаров и Савостин таскают на носилках мусор. Они выносят его через одни двери и вносят через другие в противоположном конце здания. Они стараются, почти бегают с носилками. Работа кипит.

Надсмотрщики покрикивают, походя поколачивают нас, а в общем-то им, наверно, глубоко наплевать и на нас и на будущие мастерские. Они, бывшие карманники, шулера, фальшивомонетчики, добросовестно делают свое дело: они гоняют нас. Результаты нашей работы их не интересуют - главное, чтобы мы пошевеливались. Убивать нас пока не требуется: мы нужны,- что до идей, то идеи тоже не интересуют их.

Так мы и трудимся до самого вечера: бегаем, почесываемся от тумаков, подаем и принимаем кирпичи, собираем и разбрасываем мусор. Жора усердствует больше всех, и мне временами страшновато за него. Кружит и кружит по площадке, вдохновенно кружит. За ним, переставляя коротенькие ножки, топает Савостин... А вдруг подглядят эсэсовцы?

Но эсэсовцы после обеда не заглядывают к нам. Таков уж тут закон: напрягаться целый день и эсэсовцы не любят.

Возвращаясь в лагерь, я снова любуюсь Дунайской долиной и Альпами. Горы горят закатным огнем, багряно светятся окна крестьянского дома на поле за каменоломней, темнеет зелень садов, темнеют дали, и лишь на востоке над сумрачной чертой горизонта разливается длинная светлая полоса.

Валерий уделяет мне сегодня всего одну минуту.

Он не очень доволен мной: по его мнению, я поступил неосторожно, открыто договариваясь с испанцами. Надо было действовать через Маноло, как он, Валерий, говорил мне утром.

Я рядовой подпольщик» Я не знаю и не должен знать никого, кто борется рядом со мной. Я знаю только двух командиров - Валерия и Ивана Михеевича. От них я получаю задания, перед ними отчитываюсь.

Они здесь для меня - олицетворение воли Родины. Их приказ для меня - приказ Родины.

Валерий приказал спрятать в уголке воротника кусочек бритвенного лезвия. Он объяснил, как можно быстро покончить с собой в случае провала: надо перерезать себе сонную артерию. И я перережу, я уверен, потому что таков приказ командира - приказ моей Родины - и еще потому, что приказ этот разумей: в случае провала будут пытать, а лотом все равно убьют, и поэтому самое правильное и легкое - покончить с собой.

Валерию я особенно благодарен: он мой крестный. Через несколько дней после нашей первой беседы он спросил, доверяю ли я ему. Я ответил, что доверяю: он знал обо мне все, и со мной никакой беды не случилось. Он спросил, хочу ли я бороться с врагом тут, в Маутхаузене. Я ответил, что хочу. Он спросил, согласен ли я выполнять его некоторые поручения, например, оказывать помощь ослабевшим, распространять среди заключенных сводки Совинформбюро. Я ответил, что согласен. Он спросил: понимаю ли я, на что иду? Я понимал это.

Тогда Валерий сказал, что я могу считать себя членом подпольной концлагерной организации Сопротивления. Я был счастлив. Под конец он познакомил меня с простейшими правилами конспирации.

Я ежедневно ношу по полпайки хлеба полковнику Иванцову, рассказываю друзьям о положении не фронтах (они потихоньку передают новости дальше), вместе со всеми товарищами стараюсь как можно медленнее работать. В условиях Маутхаузена это тоже борьба, но я, как, наверно, и многие другие, не перестаю мечтать о борьбе с оружием в руках.

Наступит ли час, когда мы ударим по сторожевым башням? Придет ли минута, когда Иван Михеевич (он, конечно, кадровый военный - майор) прикажет штурмовать эсэсовскую вахту?

- Все будет в свое время, не торопись,- как-то говорит мне Валерий.- Кстати, раз уж у тебя столько энергии, возьми на себя еще одно дело...

На улице дождь. Мутные потоки бегут вдоль тротуаров, свиваются в жгуты, бурлят на железных решетках в асфальте. Дождь сечет потемневшую площадь, прибивает к земле бурые клубы крематорского дыма... Кое-как развесив над койками промокшую на работе одежду, мы лежим и слушаем стихи Маяковского в исполнении Жоры Архарова. Точнее, лежат товарищи, а я кручусь около окна и двери. У меня в руках куртка и игла с ниткой - мне надо подремонтироваться. На койке уже плохо видно, а возле окна не на что сесть. Вот и кручусь.

По длинному фронту
купе
и кают
Чиновник
учтивый
движется. Сдают паспорта.
и я сдаю
свою
пурпурную книжицу.

Жора чуть картавит, но читает выразительно: медленно, теплым, слегка приглушенным голосом.

В шлафзале, кроме нас, военнопленных политработников и командиров, находится большая группа гражданских, доставленных сюда из прифронтовой полосы. Есть здесь и такие, которые поначалу смалодушничали и пошли на службу к немцам, а потом, спохватившись, стали искать связей с партизанами, попались и были тоже отправлены в Маутхаузен. Не все они изменники, и кое-кого из них надо морально поддержать. Надо поддержать честным сильным советским словом и многих гражданских: им в концлагере особенно трудно, у них нет за плечами, как у нас, фронтовой школы и тяжелого опыта плена.

И вдруг.
как будто
ожогом,
рот скривило
господину. Это
господин чиновник
берет мою
краснокожую паспортину, - читает Жора, и чувствуется - сам переживает: его голос от волнения немного дрожит, голос постепенно растет, голос наполняет весь притихший шлафзал... Вечно он увлекается!

А если кто-нибудь попробует выдать его? Возьмет какой-нибудь подлец и пойдет доносить старшине блока Фрицу? Пусть попробует! Для того я и кручусь. Я пойду вместе с ним и, едва откроет рот, дам ему по зубам. Он, этот кляузник, скажу я, украл у товарища пайку, есть свидетели (ребята предупреждены и подтвердят). И Фриц поверит, конечно, мне: в нашем блоке никто не говорит по-немецки лучше меня.

...я
достаю
из широких штанин дубликатом
бесценного груза. Читайте,
завидуйте, я -
гражданин Советского Союза,- с пафосом заканчивает Жора.

- Аплодисментов не надо,- предупреждает он.

- Надо, - возражает кто-то и хлопает.- Давай, парень, еще, да погуще.

- Давай,- соглашается Жора. - «Товарищу Нетте, пароходу и человеку».

Неожиданно растворяется дверь, показывается сам Фриц - голубоглазый, русый, с квадратной челюстью: он в прошлом боксер.

За горами, за лесами. 
За широкими морями.
Против неба - на земле
Жил старик в одном селе. -  невозмутимо, нараспев читает Жора.

- Что здесь происходит? - строго спрашивает Фриц по-немецки.

Жора умолкает.

- Русская народная сказка,- отвечаю я, - про маленькую волшебную лошадку.

- Weiter machen (продолжайте), - милостиво разрешает Фриц.

Жора рад стараться.

Мы живем, зажатые
железной клятвой. За нее -
на крест, и пулею чешите:
это - чтобы в мире
без Россий.
без Латвий жить единым
человечьим общежитъем...

Сукин сын, Жора! Молодец, Жора!

- Rossia - das ist Russland, nicht wahr? - справляется Фриц,

- Точно (Stimmt),- говорю я.- Россия - по-немецки Русслянд.

Фриц уходит. Жора продолжает:

и чтобы
умирая.
воплотиться в пароходы
в строчки
и в другие долгие дела.

Журнал Юность 08 август 1963 г.

Продолжение читать здесь

Люди остаются людьми

Trackback(0)
Comments (0)Add Comment

Write comment

security code
Write the displayed characters


busy
 

При использовании материалов - активная ссылка на сайт https://go-way.ru/ обязательна
All Rights Reserved 2008 - 2020 https://go-way.ru/

������.�������
Designed by Light Knowledge