Главная Глава одиннадцатая 4
Глава одиннадцатая 4 Печать E-mail
Рейтинг пользователей: / 0
ХудшийЛучший 
27.05.2012 18:01

Двор пустеет. Расходятся после утренней проверки те немногие, кто остается на блоке. Уборщики - мне это видно с улицы через распахнутые окна - начинают натирать полы в комнатах. Я занимаю свой пост у ворот вместо свирепого Володи, который сегодня отправился с командой каменотесов.

Сегодня не жарко. Небо затянуто легкими облаками. Солнце выглянет на секунду, брызнет горячим светом и снова прячется в белых барашках, прыгает от облачка к облачку, плывет за тонкой пушистой пеленой светлым диском.

Нынче тревожный день. Товарищи из моей группы работают там, за лагерной стеной. У меня такое чувство, будто они воюют и им приходится очень плохо: они воюют безоружные, окруженные врагом, они опять пытаются прорваться сквозь вражеское кольцо.

А я в тылу, пока в тылу. У меня передышка. Потом я тоже пойду туда, я знаю...

Я стою у замкнутых проволочных ворот. Штумпф сам объяснил мне мои обязанности, и одна из них - открывать ворота перед эсэсовцами...

Я открываю. По каменным ступеням поднимается приземистый, с болезненным лицом эсэсовец-блок-фюрер.

Он поднимается, не сводя с меня глаз. У него тяжелый и какой-то липкий взгляд. Поравнявшись со мной, он еще некоторое время молча озирает меня, словно чего-то ждет. Я смотрю на него.

- Что, недавно тут? - спрашивает он.

- Недавно.

- За что попал?

- За побег.

- Ну, отсюда ты уже не убежишь, мой дорогой друг (Mein lieber Freund),- злорадно произносит эсэсовец и, гремя подковками, шагает к бараку...

Я стою. Я слышу, как внизу, в общем лагере, раздается крик «Блокшрайбер!».

- Блокшрайбер! - кричу я, повернувшись к открытым окнам.

Это тоже моя обязанность - передавать на блок команды, которые подаются в общем лагере.

Писарь Проске, оплывший от жира, в широченных штанах, проносится мимо меня, на ходу вытирая вспотевшую лысину.

Он возвращается минут через сорок, кроткий, с умиротворенными глазками.

- Ты всегда так делай,- говорит он мне по-русски и кивает головой.- Так громко кричи и потом растворяй браму, эти ворота, как ты сегодня делал. Понимаешь?

Он задерживает на мне голубенькие глазки, глазки-цветочки. Очевидно, он сейчас в хорошем расположении духа.

- Ты служил где? - подумав, спрашивает он с рассеянной улыбочкой на круглом, украшенном тройным подбородком лице.

Я понимаю, что ему хочется поговорить со свежим в лагере человеком - просто так, по-людски поговорить.

Отвечаю, что в последнее время я служил в штабе дивизии.

Проске кивает. У него на розовой шее пониже затылка шрам крестиком: видимо, вырезали лишний жир.

Он кивает, и розовая кожа натягивается, и шрам чуть разглаживается.

- И я служил в штабе,- сообщает он.- Я служил в штабе корпуса. Понимаешь?

- Понимаю.

- Я был майор. Понимаешь?

- Понимаю.

Проске кивает. Шрам разглаживается. Он еще раз взглядывает на меня голубенькими цветочками-глазками и, немножко оступясь на неровностях булыжника, идет в барак.

Тоже экземпляр, думаю я. Обжирается, наверно. А ведь и он числится политическим заключенным...

По-видимому, для богатых людей в Маутхаузене - один режим, а для бедноты - другой.

Солнце, прорвавшись в прогалину облаков, окатывает двор жарким светом... Ребята воюют. Они воюют за жизнь. Окружение продолжается, война продолжается»

Где-то за тысячу километров отсюда громыхает фронт. Там гибнут и враги и наши - здесь гибнут только наши.

Неужели они все-таки дойдут до нас, придут и освободят? Когда это будет? Уцелеем ли мы до той поры? Неужели возможно такое счастье?

- Кострегер! - доносится снизу. «Кострегер» - это доставщики еды. Странное слово, думаю я.- Кострегер! Кострегер!

- Кострегер! - кричу я.

Из барака выходит штубовой с двумя уборщиками. Они отправляются за обедом. Мелко постукивают колодки по камням.

Холодной тушей проплывает мимо фигура штубового. Меня он не замечает: он меня сразу невзлюбил, я это чувствую.

Хочется есть.

Я ощущаю, как болезненно сжимается мой желудок. Есть, есть! Вот уже почти год, как непрерывно хочется есть,

Голод, все время голод. Сегодня почему-то особенно хочется есть.

Брюквы бы этой побольше бы! Я бы съел три, нет, четыре котелка этой брюквы - горячей, нарубленной тонкими кусочками и плавающей в

желтоватой дымящейся воде.

Только приносят бачок с похлебкой - начинается дневная проверка. Потом штубовой берет круглый блестящий черпак. К моему удивлению и радости, он наливает мне, как и уборщикам, двойную порцию. Я ем дрожа, словно голодный пес.

Я съел бы четыре таких порции и все равно, наверно, не наелся бы. Я съедаю половину, а остальное, закрыв котелок крышкой, прячу под табурет.

Вечером, когда товарищи, запыленные, усталые и мрачные, возвращаются с работы, я разыскиваю Худякова и украдкой отдаю ему остаток обеденной похлебки.

Журнал Юность 08 август 1963 г.

Люди остаются людьми

Trackback(0)
Comments (0)Add Comment

Write comment

security code
Write the displayed characters


busy
 

При использовании материалов - активная ссылка на сайт https://go-way.ru/ обязательна
All Rights Reserved 2008 - 2020 https://go-way.ru/

������.�������
Designed by Light Knowledge